Неточные совпадения
Тайна всякой индивидуальности узнается лишь
любовью, и
в ней всегда есть что-то непостижимое до конца, до последней глубины.
Им можно очароваться и разочароваться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он
в высшей степени способен внушать к себе сильную
любовь и сильную ненависть.
Русскими чертами
в нем были — простота, грубость, нелюбовь к церемониям, условностям, этикету, своеобразный демократизм,
любовь к правде и
любовь к России.
Парадоксально было то, что он перешел
в католичество из либерализма и
любви к свободной мысли.
Сейчас можно удивляться идеализации Московской России славянофилами, она ведь ни
в чем не походила на то, что любили славянофилы,
в ней не было свободы,
любви, просвещенности.
Гарантий прав человеческой личности не нужно
в отношениях
любви, но отношения
в человеческих обществах очень мало походят на отношения
любви.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но жизнь останется ему
в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной
любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Настанет год — России черный год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю
любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем
в руке его булатный нож.
Она выразилась
в его бунте против истории и против всякого насилия,
в его
любви к простому трудовому народу.
Единственная
любовь к женщине, которую знал Чернышевский
в своей жизни, была примером идеальной
любви.
Тема свободы
любви у Чернышевского ничего общего не имела с темой «оправдания плоти», которая у нас играла роль не у нигилистов и революционеров, а
в утонченных и эстетизирующих течениях начала XX
в.
Русская мораль
в отношении к полу и
любви очень отличается от морали западной.
Мы всегда были
в этом отношении свободнее западных людей, и мы думали, что вопрос о
любви между мужчиной и женщиной есть вопрос личности и не касается общества.
Поэтому свобода
любви в глубоком и чистом смысле слова есть русский догмат, догмат русской интеллигенции, он входит
в русскую идею, как входит отрицание смертной казни.
К русской социальной теме он не стал равнодушен, у него была своя социальная утопия, утопия теократическая,
в которой церковь поглощает целиком государство и осуществляет царство свободы и
любви.
Интересно, что Достоевский сделался врагом революции и революционеров из
любви к свободе, он увидал
в духе революционного социализма отрицание свободы и личности.
Под конец жизни, разочаровавшись
в возможности
в России органической цветущей культуры, отчасти под влиянием Вл. Соловьева, К. Леонтьев даже проектировал что-то вроде монархического социализма и стоял за социальные реформы и за решение рабочего вопроса, не столько из
любви к справедливости и желания осуществить правду, сколько из желания сохранить хоть что-нибудь из красоты прошлого.
Обратной стороной русского странничества, всегда
в сущности анархического, русской
любви к вольности является русское мещанство, которое сказалось
в нашем купеческом, чиновничьем и мещанском быте.
Религиозная тема. Религиозный характер русской философии. Разница между богословием и религиозной философией. Критика западного рационализма. Философские идеи Киреевского и Хомякова. Идея соборности. Владимир Соловьев. Эротика. Интуиция всеединства. Бытие и сущее. Идея богочеловечества. Учение о Софии. «Смысл
любви». Религиозная философия Достоевского и Л. Толстого. Русская религиозная мысль
в духовных академиях. Архиепископ Иннокентий. Несмелов. Тареев.
В основание богословствования Хомякова положены идеи свободы и соборности, органическое соединение свободы и
любви, общности.
Статья Вл. Соловьева «Смысл
любви» — самое замечательное из всего им написанного, это даже единственное оригинальное слово, сказанное о любви-эросе
в истории христианской мысли.
Но
в ней можно найти противоречие с учением о Софии, учение о
любви выше учения о Софии.
В гениальных прозрениях «Смысла
любви» ставится проблема антропологическая.
Смысл
любви —
в победе над смертью, и достижение вечной личной жизни Н. Федоров также видит
в связи между рождением и смертью.
Соловьева энергия пола
в любви-эросе перестает быть рождающей и ведет к личному бессмертию, он — платоник; у Н. Федорова энергия пола превращается
в энергию, воскрешающую умерших отцов; у
В.
Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит
в тебя,
И с ненавистью, и с
любовью…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!