Неточные совпадения
Влияние масонства подготовило у нас и пробуждение философской мысли
в 30-е
годы, хотя
в самом масонстве оригинальных философских мыслей не было.
Огромное значение
в возникновении движения имело пребывание русских войск за границей после 12-го
года.
В 30-е
годы у нас происходил выход из невыносимого настоящего.
Судьба его предваряет судьбу революционной интеллигенции: он был приговорен к смертной казни с заменой ссылкой на десять
лет в Сибирь.
Нигилисты 60-х
годов с другого конца нападали на философию, видели
в ней метафизику, отводящую от реального дела и от долга служения народу.
В 30-х
годах у нас возникло тоже увлечение социальным мистицизмом, но это уже не под влиянием немцев, а французов, главным образом Ламенэ.
В кружках 40-х
годов славянофилы и западники могли еще спорить
в одних и тех же салонах.
Тургенев вспоминает, что когда
в разгаре спора кто-то предложил поесть, то Белинский воскликнул: «Мы еще не решили вопроса о существовании Бога, а вы хотите есть!» 40-е
годы были эпохой напряженной умственной жизни.
Исключительный интерес
в 30-е и 40-е
годы к философии Шеллинга и Гегеля не привел к созданию самостоятельной русской философии.
Так называемый идеализм 40-х
годов сыграл огромную роль
в формировании личности культурного русского человека.
Лишь
в 60-х
годах тип «идеалиста» был заменен типом «реалиста».
Он отличается от других русских писателей 30-х и 40-х
годов уже тем, что он не вышел из дворянской среды и не имел
в себе барских черт, которые были сильно выражены и у анархиста Бакунина.
У Белинского, когда он обратился к социальности, мы уже видим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, которое мучительно поражает
в революционной интеллигенции 60-х и 70-х
годов.
После опыта Герцена западничество
в том виде,
в каком оно было
в 40-е
годы, стало невозможным.
В это же время Герцен, разочаровавшийся
в революции 48-го
года, писал, что началось разложение Европы.
Идеалисты-западники превращаются
в «лишних людей», пока не появятся реалисты 60-х
годов.
Но он постепенно отходил от славянофилов, и, когда
в 80-е
годы у нас была оргия национализма, он стал острым критиком славянофильства.
Это написано
в эпоху «идеалистов» 40-х
годов, эпоху блестящую по своим дарованиям.
Индивидуалистический социализм был и у Герцена, который более всего дорожил личностью, а
в 70-е
годы у Н. Михайловского и П. Лаврова.
В 40-е
годы уже начинали писать великие русские писатели, которые принадлежат последующей эпохе.
Настанет
год — России черный
год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем
в руке его булатный нож.
Кающиеся дворяне
в 70-е
годы отказывались от своих привилегий и шли
в народ, чтобы ему служить и с ним слиться.
Так было не только
в социализме утопическом, но и
в социализме народническом
в 70-е
годы.
Лишь
в конце 70-х
годов, когда образовалась партия Народной Воли, социалистическое движение становится политическим и переходит к террористической борьбе.
У кающихся дворян 70-х
годов, которые шли
в народ, сознание греха перед народом и покаяние шли глубже.
В 60-е
годы меняются характер и тип русской интеллигенции, она имеет иной социальный состав.
В 40-е
годы интеллигенция была еще по преимуществу дворянской.
В 60-е
годы она делается разночинной.
В 60-е
годы в России открывается «общество», образуется общественное мнение.
Этого еще не было
в 40-е
годы, когда существовали одиночки и небольшие кружки.
Центральной фигурой
в русской социальной мысли 60-х
годов был Н. Г. Чернышевский, он был идейным вождем.
Писарев и журнал «Русское слово» представляли другие течения
в 60-е
годы, чем Чернышевский и журнал «Современник».
В 70-е
годы меняется умственная атмосфера.
В 70-е
годы у нас уже был расцвет творчества Достоевского и Л. Толстого, появление Вл. Соловьева.
В отличие от людей 40-х
годов, он почти совсем не знал немецкой идеалистической философии, которая могла бы помочь ему лучше решить беспокоившие его вопросы о «субъективном методе»
в социологии и о «борьбе за индивидуальность» [См. мою старую книгу «Субъективизм и индивидуализм
в общественной философии».].
Но
в 70-е
годы вся умственная жизнь стояла под знаком сиентизма и позитивизма.
Вначале профессор Артиллерийской академии, он провел значительную часть жизни
в эмиграции и был идейным руководителем революционного движения 70-х
годов.
Но
в 70-е
годы были формы народничества, которые требовали от интеллигенции полного отречения от культурных ценностей не только во имя блага народа, но и во имя мнений народа, эти формы народничества не защищали личности.
В 70-е
годы существовали религиозные братства, и они тоже представляли одну из форм народничества.
Его большой заслугой было обличение неправды национализма, когда
в 80-е
годы он у нас принял зоологические формы.
80-е
годы были эпохой политической реакции и лжерусского стиля Александра III,
в эти
годы возник национализм, которого раньше не было, не было и у славянофилов.
В 80-е
годы подготовляется русский марксистский социализм.
Прежде всего,
в отличие от Чернышевского, Добролюбова и других нигилистов 60-х
годов, он не был разночинец, он происходил из родового дворянства, он типичное дворянское дитя, маменькин сынок [См.: Е. Соловьев. «Писарев».].
В 40-е
годы был выработан идеал гармонически развитой личности.
Но все это происходило
в атмосфере умственного просветительства 60-х
годов, т. е. под диктатурой естественных наук.
Курьез
в печальной истории русского просвещения, что министр народного просвещения кн. Ширинский-Шихматов, упразднивший
в 50-е
годы преподавание философии, рекламировал естественные науки, которые представлялись ему политически нейтральными, философские же науки представлялись источником вольномыслия.
В 60-е
годы положение меняется и источником вольномыслия признаются естественные науки, философия же источником реакции.
В 70-е
годы тема о культуре ставилась иначе, чем
в нигилизме 60-х
годов.
На такой постановке темы особенно настаивал
в 70-е
годы П. Лавров.
Она начала образовываться лишь
в 80-е
годы, когда начал выходить журнал «Вопросы философии и психологии».
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. //
В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к
летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать
лет?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших
лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная
Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.