У Белинского, когда он обратился к социальности, мы уже
видим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, которое мучительно поражает в революционной интеллигенции 60-х и 70-х годов.
Неточные совпадения
То же мы
видим в народных мистических сектах, например в хлыстовстве.
Мы
увидим, что наша философия будет прежде всего философией истории, именно историософическая
тема придает ей тоталитарный характер.
Западники целиком приняли реформу Петра и будущее России
видели в
том, чтобы она шла западным путем.
Ту же русскую
тему мы
видим и у Герцена.
Мы
увидим, как бурно пережил эту
тему Белинский и как гениально остро выразил ее Достоевский.
Трагедия Гоголя была в
том, что он никогда не мог
увидеть и изобразить человеческий образ, образ Божий в человеке.
То, что Гоголь проповедовал личное нравственное совершенствование и без него не
видел возможности достижения лучшей общественной жизни, может привести к неверному его пониманию.
Один из самых глубоких русских поэтов, Тютчев, в своих стихах выражает метафизически-космическую
тему, и он же предвидит мировую революцию. За внешним покровом космоса он
видит шевелящийся хаос. Он поэт ночной души природы...
Он, в конце концов,
увидел человека как исключительный продукт общества, класса и подчинил целиком человека новому обществу, идеальному социальному коллективу вместо
того, чтобы подчинить общество человеку, окончательно освободить человека от категории социального класса.
Он делает жуткое предсказание: если какой-нибудь народ попробует осуществить в своей стране марксизм,
то это будет самая страшная тирания, какую только
видел мир.
Я формулировал эту
тему так, что не человек требует от Бога свободы, а Бог требует от человека свободы и в этой свободе
видит достоинство богоподобия человека.
Я употребляю слово утопия не в порицательном смысле, наоборот, я
вижу большую заслугу Вл. Соловьева в
том, что он хотел социального и космического преображения.
А. Белый называет «нашими» только
тех, которые
видели «зори» и предчувствовали зоревое откровение.
Тарас уже
видел то по движенью и шуму в городе и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням повелел забраться в засаду: убил часть поля острыми кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.
Таких примеров много в мире: // Не любит узнавать никто себя в сатире. // Я даже
видел то вчера: // Что Климыч на-руку не чист, все это знают; // Про взятки Климычу читают, // А он украдкою кивает на Петра.
Нет, Бог с ним, с морем! Самая тишина и неподвижность его не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек все
видит ту же необъятную, хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды.
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Адриатические волны, // О Брента! нет,
увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, //
То говорливой,
то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.