Я
был первым и до сих пор остаюсь практически единственным человеком, который обнаружил эту главную ошибку современной философии; я показал, что все философы (за исключением Лейбница), начиная с Декарта и его последователя Спинозы, исходили из принципа разрушения и революции в отношении религиозной жизни, из принципа, который в области политики породил конституционный принцип; я показал, что кардинальная реформа невозможна, если только она не будет проходить и в философии и в политике.
Неточные совпадения
Наиболее философским масоном
был Шварц, он
был, может
быть,
первым в России философствующим человеком.
Первая половина царствования Александра I
была окрашена в цвет свободолюбия и стремления к реформам.
Первым культурным свободолюбивым человеком в России
был масон и декабрист, но он не
был еще самостоятельно мыслящим.
Таким
первым тайным обществом
был «Союз спасения».
Пестеля можно считать
первым русским социалистом; социализм его
был, конечно, аграрным.
Не
был еще интеллигентом Пушкин, величайшее явление русской творческой гениальности
первой трети века, создатель русского языка и русской литературы.
Первыми философами у нас
были шеллингианцы, увлеченные натурфилософией и эстетикой.
Для истории русской мысли, для ее нерегулярности характерно, что
первый русский философ истории Чаадаев
был лейб-гусарский офицер, а
первый оригинальный богослов Хомяков
был конно-гвардейский офицер.
Славянофилы
были у нас
первыми народниками, но народниками на религиозной почве.
Станкевич, наиболее совершенный образ идеалиста 40-х годов,
был одним из
первых последователей Гегеля.
Он
первый разночинец и типичный интеллигент (в более узком смысле) второй половины XIX в., когда наша культура перестала
быть исключительно дворянской.
Первым идейным увлечением
был у нас Шеллинг, потом перешли к Гегелю.
Первые марксисты
были русские.
Чуть ли не самым
первым последователем Маркса
был русский степной помещик Сазонов, живший в Париже.
Конечно,
первый шаг наш к ней должен
быть проявлением умственных богатств той страны, которая в умозрении опередила все народы.
[Одной из
первых статей о Н. Федорове
была моя статья «Религия воскрешения» в «Русской мысли».]
Но религиозная тема, которая среди интеллигенции долгое время
была под запретом,
была выдвинута на
первый план.
То
было время
первой малой революции, и журнал мог просуществовать только год.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Если же то
была первая, чистая любовь, что такое ее отношения к Штольцу? — Опять игра, обман, тонкий расчет, чтоб увлечь его к замужеству и покрыть этим ветреность своего поведения?.. Ее бросало в холод, и она бледнела от одной мысли.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с
первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Так точно думал мой Евгений. // Он в
первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Но, может
быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам
первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в
первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.