Если человеком овладевает идея, что все мировое зло в евреях, масонах или большевиках, в еретиках или буржуазии (причем не реальной, а вымышленной), то самый добрый
человек превращается в дикого зверя.
Неточные совпадения
Христианская любовь, которая так легко принимает формы риторические и унижающие
человека,
превращаясь в аскетическое упражнение для спасения души и в «добрые дела», в благотворительность, христианская любовь в своей высоте духовна, а не виталистична.
Насиловать
человека можно путем угрозы, путем заразы, которая
превратилась в коллективное действие.
Культура со всеми своими ценностями есть средство для духовной жизни, для духовного восхождения
человека, но она
превратилась в самоцель, подавляющую творческую свободу
человека.
Тип фарисея есть тип
человека, у которого преданность закону добра и чистоты, возвышенной идее
превратилась в эгоцентрическое самоутверждение и самодовольство.
Когда самое дурное для
человека переносится на коллективные реальности, признанные идеальными и сверхличными, то оно становится хорошим и даже
превращается в долг.
Для всех и для каждого должен быть гарантирован хлеб, не должно быть пролетариата,
людей пролетаризованных, дегуманизированных и деперсонализированных, труд не должен эксплуатироваться, не должен
превращаться в товар, и должен быть найден смысл и достоинство труда.
В неиндивидуализированном половом влечении
человек как бы перестает быть личностью,
превращаясь в функцию безличного родового процесса.
Человек, со всеми дорогими ему ценностями,
превращается в материал истории, исторической необходимости, которая есть вместе с тем исторический логос.
Мир, созданный на основе человеческой свободы, не может быть разрушен или уничтожен, хотя бы он благодаря ей и «не удался», а
люди превратились бы в сынов сатаны, стали бы воплощенными дьяволами (на это и рассчитывал сатана, прельщая Еву: он мечтал узурпировать мир, чтобы сделать его игрушкой своего властолюбия, пародирующего божественное всемогущество, — предметом jeu satanique [Сатанинская шутка (фр.).]).
Добрая Ольга Николаевна приютила свою дальнюю родственницу с сыном, и Вася, превратившийся с летами в Василия Васильевича, вырос вместе с Петей и Машей, детьми Хвостовой, с которыми его соединяли узы искренней дружбы детства, а относительно Марьи Валериановны это чувство вскоре со стороны молодого
человека превратилось в чувство немого обожания и любви, увы, неразделенной.
Перо прозаика слишком слабо для описания подробностей этого свирепого штурма, где
люди превратились в зверей, где кровь лилась потоками и где живые дрались, попирая ногами мертвых и даже полумертвых.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах
превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Быстро все
превращается в
человеке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки.
Из
человека честного, щедрого и доброго, хотя взбалмошного и горячего, он
превратился в гордеца и забияку, перестал знаться с соседями, — богатых он стыдился, бедных гнушался, — и неслыханно дерзко обращался со всеми, даже с установленными властями: я, мол, столбовой дворянин.
Ближе к Таврическому саду
люди шли негустой, но почти сплошной толпою, на Литейном, где-то около моста, а может быть, за мостом, на Выборгской, немножко похлопали выстрелы из ружей, догорал окружный суд, от него остались только стены, но в их огромной коробке все еще жадно хрустел огонь, догрызая дерево, изредка в огне что-то тяжело вздыхало, и тогда от него отрывались стайки мелких огоньков, они трепетно вылетали на воздух, точно бабочки или цветы, и быстро
превращались в темно-серый бумажный пепел.
— Почему? О
людях, которым тесно жить и которые пытаются ускорить события. Кортес и Колумб тоже ведь выразители воли народа, профессор Менделеев не менее революционер, чем Карл Маркс. Любопытство и есть храбрость. А когда любопытство
превращается в страсть, оно уже — любовь.