Неточные совпадения
Книга написана о рабстве и освобождении
человека, и она во многих
частях своих относится к социальной философии, но в нее вложено моё целостное философское миросозерцание, в основание её положена философия персонализма.
Человек есть загадка не как животное и не как существо социальное, не как
часть природы и общества, а как личность, именно как личность.
Поскольку эмпирический
человек входит как
часть в какое-либо социальное или природное целое, он это делает не как личность и личность его остается вне этого подчинения
части целому.
Понимание человеческой личности, как микрокосма, противоположно пониманию органически-иерархическому, которое превращает
человек в подчиненную
часть целого, общего, универсального.
Это принадлежит миру объективации, в котором
человек превращается в
часть и орган.
Без этой синтезирующей активности духа личность диссоциируется,
человек распадается на
части, душа теряет свою целостность, свою способность к активным реакциям.
Согласно этому мифу,
человек не есть
часть, не партикуляристичен, потому что он образ Единого и универсум.
Мы увидим в последней
части книги, что «конец мира», который на философском языке означает конец объективации, предполагает творческую активность
человека и совершается не только «по ту сторону», но и «по сю сторону».
Также индивидуально-неповторимый, единичный
человек включает в себя универсальную человечность, а не входит в нее как подчиненная
часть.
Но это не универсализм, экстериоризированный в объектный мир, превращающий
человека в подчиненную
часть, а универсализм интериоризированный, субъектный, находящийся в глубине самой личности.
Человек перестал себя чувствовать органической
частью иерархического организма космоса.
Человек превратился в
часть природы.
Но, как не раз уже было сказано,
человек по своему образу,
человек как личность не есть
часть природы, он несет в себе образ Бога.
Человек — микрокосм, и потому он не есть
часть космоса.
Из того, что
человек есть микрокосм и микротеос, следует, что общество, как и государство, есть составная
часть личности.
Но «я» входит в «мы» — общество, как
часть в целое, как орган в организм, лишь в качестве индивидуума, в качестве природного
человека.
Но
чаще всего рабство
человека у самого себя принимает форму прельщения индивидуализма.
Когда сатаническая техника войны, техника мирового истребления, сделает войну окончательно невозможной (вероятно, это будет после того, как значительная
часть человечества будет истреблена), тогда воинственные инстинкты
человека в благородном смысле слова должны будут искать себе иного выхода.
Из всех «сверхличных» ценностей легче всего
человек соглашается подчинить себе ценности национального, он легче всего чувствует себя
частью национального целого.
Апеллируя к национальному целому, хотят задавить
части, состоящие из
людей, существ, способных страдать и радоваться.
Прельщение и рабство коллективизма означает, что социальное выброшено вовне, и
человеку представляется, что он
часть этого выброшенного вовне социального.
Большая
часть жизни
людей несчастна и потому прикована к математическому времени.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Учителей у него было немного: большую
часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Когда дорога понеслась узким оврагом в
чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем
человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд,
человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя
часть.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая
часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые
люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.