Этот путь лежит в глубине существования, на этом пути происходят экзистенциальные встречи
с Богом, с другим человеком, с внутренним существованием мира, это путь не объективных сообщений, а экзистенциальных общений.
Личность восстает против миропорядка, против бытия как царства общего, и в восстании она соединяется
с Богом как личностью, а совсем не с всеединством, не с отвлеченным бытием.
Мы должны говорить обратное тому, что всегда говорят: божественное обнаруживается в «частях», никогда не в «целом», в индивидуальном, никогда не в общем, оно обнаруживается не в миропорядке, ничего общего
с Богом не имеющем, а в восстании страдающей личности против миропорядка, восстании свободы против необходимости.
Неточные совпадения
Бог не объект для личности, он субъект,
с которым существуют экзистенциальные отношения.
Но,
с другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам
Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес.
Непреодолимые противоречия связаны
с понятием
Бога,
с идеей
Бога, образованной путем объективации.
И Бог-личность хочет не человека, над которым Он господствует и который должен Его прославлять, а человека-личности, которая отвечает на Его призыв и
с которой возможно общение любви.
Как быть
с личностью
Бога?
И проблема бытия неразрывно связана
с проблемой
Бога.
Но парадокс тут в том, что объективированный
Бог есть
Бог отчужденный от человека и над ним господствующий и вместе
с тем
Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
Бога нельзя мыслить ни по аналогии
с тем, что происходит в обществе, ни по аналогии
с тем, что происходит в природе.
Бог не есть Абсолютное,
Бог относителен творению, миру и человеку, и
с ним происходит драма свободы любви.
Бог не есть абсолютный монарх,
Бог есть
Бог страдающий
с миром и человеком, распятая Любовь, освободитель.
Единственная серьезная причина атеизма связана
с мучительным переживанием зла и страданий мира, что и ставит проблему оправдания
Бога.
Проблема теодицеи не разрешима объективирующей мыслью в объективированном миропорядке, она разрешима лишь в экзистенциальном плане, где
Бог открывается, как свобода, любовь и жертва, где Он страдает
с человеком и борется
с человеком против неправды мира, против нестерпимых страданий мира.
Пантеистическая тенденция в истории религиозной мысли была двойственна, она,
с одной стороны, означает освобождение человека от гнета авторитарной, экстериоризованной трансцендентности, от понимания
Бога, как объекта.
Это связано
с противоречиями, порожденными всяким мышлением о
Боге.
Эгоцентризм есть первородный грех человека, нарушение истинного отношения между «я» и его другим,
Богом, миром
с людьми, между личностью и универсумом.
И только христианство может соединить демократизм, равенство людей перед
Богом с аристократическим принципом личности, качество духовной личности, не зависящей от общества и от масс.
Любовь эротическая есть соединение
с другим в
Боге.
Если приказчик приносил ему две тысячи, спрятав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засухи, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «Воля Божья;
с Богом спорить не станешь! Надо благодарить Господа и за то, что есть».
Городничий. Не погуби! Теперь: не погуби! а прежде что? Я бы вас… (Махнув рукой.)Ну, да бог простит! полно! Я не памятозлобен; только теперь смотри держи ухо востро! Я выдаю дочку не за какого-нибудь простого дворянина: чтоб поздравление было… понимаешь? не то, чтоб отбояриться каким-нибудь балычком или головою сахару… Ну, ступай
с богом!
— Сергей Иваныч? А вот к чему! — вдруг при имени Сергея Ивановича вскрикнул Николай Левин, — вот к чему… Да что говорить? Только одно… Для чего ты приехал ко мне? Ты презираешь это, и прекрасно, и ступай
с Богом, ступай! — кричал он, вставая со стула, — и ступай, и ступай!
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни
с ним покамест, ни
с тобой, // Певец финляндки молодой!
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —