Неточные совпадения
Основное противоречие моего мнения о социальной
жизни связано с совмещением во мне двух элементов — аристократического понимания личности, свободы и творчества и социалистического требования утверждения достоинства каждого
человека, самого последнего из
людей и обеспечения его права на
жизнь.
В результате долгого духовного и умственного пути я с особенной остротой сознал, что всякая человеческая личность, личность последнего из
людей, несущая в себе образ высшего бытия, не может быть средством ни для чего, в себе имеет экзистенциальный центр и имеет право не только на
жизнь, отрицаемое современной цивилизацией, но и на обладание универсальным содержанием
жизни.
Человек часто играет роль в
жизни и может играть не свою роль.
Человеческое достоинство есть освобождение от рабства, освобождение и от рабьего понимания религиозной
жизни и отношений между
человеком и Богом.
Отношение личности к сверхличным ценностям может совершаться или в царстве объективации — и тогда легко порождается рабство
человека, — или в царстве экзистенциальном, в трансцендировании — и тогда порождается
жизнь в свободе.
Личность совсем не есть душа в отличие от тела, связывающего
человека с
жизнью природы.
Все личное в
человеке противоположно всякому автоматизму, который играет такую роль в человеческой
жизни, автоматизму психическому и социальному.
Человек-индивидуум переживает изоляцию, эгоцентрически поглощен собой и призван вести мучительную борьбу за
жизнь, защищаясь от подстерегающих опасностей.
Нельзя отказаться от личности, отказаться можно от
жизни и иногда должно отказаться от нее, но не от личности, не от достоинств
человека, не от свободы, с которой связано это достоинство.
Человеку глубоко присуща тоска по божественной
жизни, по чистоте, по раю.
Человек есть существо, переживающее агонию, агонию ещё внутри самой
жизни.
Нет естественного бессмертия
человека, есть лишь воскресение и вечная
жизнь личности через Христа, через соединение
человека с Богом.
Гениальность есть целостная природа
человека, её интуитивно-творческое отношение к
жизни.
Социализация
человека лишь частична и не распространяется на глубину личности, на её совесть, на её отношение к источнику
жизни.
Человек всегда посылает
человеку токи
жизни или токи смерти.
Человеческая
жизнь пронизана подпольными токами, и
человек попадает незримо в атмосферу, его насилующую и порабощающую.
Свобода, ставшая привычной
жизнью, переходит в незаметное порабощение
человека, это свобода объективированная, в то время как свобода есть царство субъекта.
Авторитарному сознанию или авторитарному строю
жизни нужно противополагать не разум, не природу и не суверенное общество, а дух, т. е. свободу, духовное начало в
человеке, образующее его личность и независимое от объективированной природы и от объективированного логического мира.
Сталкиваются две точки зрения: 1) есть неизменный, вечный, разумный порядок бытия, он выражается и в порядке социальном, который создается не
людьми и которому
люди должны подчиняться, и 2) основы мировой и социальной
жизни, пораженной падшестью, не вечные и не навязанные сверху, они меняются от человеческой активности и творчества.
И поставлен
человек не перед отвлеченной истиной, а перед Истиной, как путем и
жизнью.
На отношения между Богом и
человеком перенесены были отношения между господином и рабом, взятые из социальной
жизни.
Бог откровения, Бог Библии не есть Абсолютное, в Нём драматическая
жизнь и движение, есть отношение к другому, к
человеку и миру.
Человек начал борьбу, он разом и повернулся более к природе и более оттолкнулся от её внутренней
жизни.
Вопрос об общении
человека с космической
жизнью находится вне этого понимания природы, как объективации.
У
человека, задавленного условностью цивилизации, её порабощающими нормами и законами, есть жажда периодически возвращаться к первожизни, к космической
жизни, обрести не только общение, но и слияние с космической
жизнью, приобщиться к её тайне, найти в этом радость и экстаз.
Это есть порабощение
человека космосом, основанное на иллюзии приобщения к его внутренней бесконечной
жизни.
Так происходило возвращение к языческому космоцентризму, духи и демоны природы вновь поднимались из закрытой глубины природной
жизни и овладевали
человеком.
Человека справедливо мучит его отчужденность от внутренней
жизни природы, он не может вынести давящего механизма природы, он, в сущности, хочет возвращения космоса внутрь
человека.
Реальное «мы», т. е. общность
людей, общение в свободе, в любви и милосердии, никогда не могло поработить
человека и, наоборот, есть реализация полноты
жизни личности, её трансцендирования к другому.
Все это свидетельствует о том, что автономия сферы познания относительна, что оно не может быть отделено от целостного существа
человека, от его духовной
жизни, т. е. от
человека интегрального.
Человек соединялся с
человеком для борьбы за
жизнь со стихийными силами природы и для организации цивилизованного общества.
В цивилизации есть яд, есть неправда, и она делает
человека рабом, мешает ему достигнуть целостности и полноты
жизни.
В действительности он хотел элементаризации материальной
жизни, чтобы
человек мог обратиться к духовной
жизни, чему препятствует цивилизация.
Всякий знает, как затрудняет и порабощает
человека обрастание множественностью вещей в его повседневной
жизни и как трудно ему освободиться от власти вещей.
Культура сама по себе не есть преображение
жизни и явление нового
человека.
Культура со всеми своими ценностями есть средство для духовной
жизни, для духовного восхождения
человека, но она превратилась в самоцель, подавляющую творческую свободу
человека.
Индивидуализм же в социальной
жизни устанавливает волчьи отношения между
людьми.
Лев Толстой верил, что если
люди перестанут вершить насилие, прибегать к власти, то произойдет историческое чудо, то сам Бог вмешается в человеческую
жизнь и божественная природа вступит в свои права.
Закон
жизни национальных государств:
человек человеку волк.
Все эти мифы противоположны истине персонализма, всегда враждебны очеловечению
жизни, все восстают против духа Евангелия, все узаконяют рабство
человека.
Коротка
жизнь отдельного
человека,
жизнь же нации длинна, она может длиться тысячелетия.
Жизнь нации осуществляет связь времен, которой не может осуществить отдельный
человек.
Отдельный
человек чувствует связь с предшествующими поколениями через
жизнь нации.
Национальный эгоцентризм, национальная замкнутость, ксенофобия нисколько не лучше личного эгоцентризма, замкнутости и вражды к другим
людям и также ввергают в
жизнь фиктивную и иллюзорную.
«Социализм» может быть духовнее «национализма», ибо «социальное» может быть требованием, чтобы
человек человеку был брат, а не волк, общая же «национальная»
жизнь может быть волчьей.
Выработка личности есть выработка аристократического типа, т. е.
человека, не допускающего себя до смешения с безликой мировой средой, внутренне независимого и свободного, восходящего к более высокому качественному содержанию
жизни и нисходящего к миру униженному, страдающему и лишенному возможности возвышения.
Есть
люди, у которых есть жажда необыкновенной
жизни, не похожей на обыденность, со всех сторон давящую
человека.
Буржуа может быть аскетом и совсем не думать о личных наслаждениях и удобствах
жизни, он может быть
человеком идеи.
Те, которые готовили революцию, были героическими
людьми, способными на жертвы и отдачу своей
жизни идее.
Террор есть один из самых низких явлений человеческой
жизни, падение
человека, помутнение человеческого образа.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Он окурил упоительным куревом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв печальное в
жизни, показав им прекрасного
человека.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те
люди; вот хоть и моя
жизнь, что за
жизнь? так как-то себе…