Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из
другого мира; она свидетельствует о том, что человек есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Любовь, как было уже сказано, не принадлежит миру объективации, объективированной природы и объективированному обществу; она приходит как бы из
другого мира и есть прорыв в этом мире, она принадлежит бесконечной субъективности, миру свободы.
Неточные совпадения
Если бы человек не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или возможности, то он был бы подобен
другим вещам
мира и в нем не было бы ничего необычайного.
Личность ни на что
другое в
мире не походит, ни с чем не может быть сопоставляема и сравниваема.
Это универсальное содержание не доступно никаким
другим реальностям природного или исторического
мира, всегда характеризуемым, как часть.
Личность не может познаваться как объект, как один из объектов в ряде
других объектов
мира, как часть
мира.
Но, с
другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным
миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес.
Этот путь лежит в глубине существования, на этом пути происходят экзистенциальные встречи с Богом, с
другим человеком, с внутренним существованием
мира, это путь не объективных сообщений, а экзистенциальных общений.
Она есть изначальная ценность и единство, она характеризуется отношением к
другому и
другим, к
миру, к обществу, к людям, как отношением творчества, свободы и любви, а не детерминации.
Человек, т. е. индивидуальное и по
другой терминологии сингулярное, экзистенциальное человечества, человечество есть лишь ценность всечеловеческого единства в человеческом
мире, качество человеческого братства, которое не есть реальность, стоящая над человеком.
Смерть не есть прекращение внутреннего существования личности, а прекращение существования
мира,
другого для личности, к которому она выходила в своем пути.
Любовь-жалость видит
другого в богооставленности, в погруженности в тьму
мира, в страдании, уродстве.
Движение есть уже некоторое насилие над окружающим
миром, над окружающей материальной средой и над
другими людьми.
Бог откровения, Бог Библии не есть Абсолютное, в Нём драматическая жизнь и движение, есть отношение к
другому, к человеку и
миру.
Творческий акт есть не только движение вверх, но и движение к
другому, к
миру, к людям.
Эгоцентризм есть первородный грех человека, нарушение истинного отношения между «я» и его
другим, Богом,
миром с людьми, между личностью и универсумом.
Мир «буржуазно-капиталистический» и
мир «пролетарско-социалистический» — абстракции, эти
миры входят один в
другой.
Любовь каритативная есть соединение с
другим в богооставленности, в тьме
мира.
Существует рабство человека у пола и рабство человека у семьи; и то и
другое рабство есть порождения объективации, объективации пола и объективации любви в
мире социальной обыденности.
Обыденность притупляет страхи, связанные с глубиной жизни и смерти, но создает свои,
другие страхи, под властью которых человек все время живет, страхи, связанные с делами
мира сего.
Другая иллюзия сознания заключается в том, что отношения между двумя
мирами понимаются, как абсолютная объективированная трансцендентность.
При этом переход из одного
мира в
другой пассивно ожидается и активность человека не играет роли.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно
другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в
другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
— Вот — дура! Почти готова плакать, — сказала она всхлипнув. — Знаешь, я все-таки добилась, что и он влюбился, и было это так хорошо, такой он стал… необыкновенно удивленный. Как бы проснулся, вылез из мезозойской эры, выпутался из созвездий, ручонки у него длинные, слабые, обнимает, смеется… родился второй раз и — в
другой мир.
Показался ли он почему-нибудь мне «спасением» моим, или потому я бросился к нему в ту минуту, что принял его за человека совсем из
другого мира, — не знаю, — не рассуждал я тогда, — но я бросился к нему не рассуждая.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в
мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Ибо, встретившись где-либо на границе, обыватель одного города будет вопрошать об удобрении полей, а обыватель
другого города, не вняв вопрошающего, будет отвечать ему о естественном строении
миров.
И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и вновь отдал
миру подробный отчет. «Бригадир же, видя Евсеича о правде безнуждно беседующего, убоялся его против прежнего не гораздо», — прибавляет летописец. Или, говоря
другими словами, Фердыщенко понял, что ежели человек начинает издалека заводить речь о правде, то это значит, что он сам не вполне уверен, точно ли его за эту правду не посекут.
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю, собрались они около колокольни, стали судить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока — самого древнего в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и
мир и Евсеич
друг другу в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец
мир сказал:
Науки бывают разные; одни трактуют об удобрении полей, о построении жилищ человеческих и скотских, о воинской доблести и непреоборимой твердости — сии суть полезные;
другие, напротив, трактуют о вредном франмасонском и якобинском вольномыслии, о некоторых якобы природных человеку понятиях и правах, причем касаются даже строения
мира — сии суть вредные.