Неточные совпадения
Другие смотрели на
человека снизу и открывали в нем низшие стихийные начала, печать его падшести.
Если бы
человек не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или возможности, то он был бы подобен
другим вещам мира и в нем не было бы ничего необычайного.
Личное в
человеке есть как раз то, что в нем не общее с
другими, но в этом не общем заключена потенция универсального.
В средне-нормальном цивилизованном
человеке оно приобретает
другой характер, двойственность приобретает нормативный характер приспособления к условиям цивилизации и вызывается необходимостью лжи, как самозащиты.
Но, с
другой стороны, христианство необычайно возвышает
человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам Бог стал
человеком и этим возвысил
человека до небес.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из
другого мира; она свидетельствует о том, что
человек есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Она есть изначальная ценность и единство, она характеризуется отношением к
другому и
другим, к миру, к обществу, к
людям, как отношением творчества, свободы и любви, а не детерминации.
Человек, т. е. индивидуальное и по
другой терминологии сингулярное, экзистенциальное человечества, человечество есть лишь ценность всечеловеческого единства в человеческом мире, качество человеческого братства, которое не есть реальность, стоящая над
человеком.
Трудность
человека коренится в том, что нет соответствия и тождества между внутренним и внешним, нет прямого и адекватного выражения одного в
другом.
Это также есть истинное гипостазирование,
другая половина гипостазирования
человека.
Любовь-эрос видит образ
другого, любимого в Боге, идею Бога о
человеке, видит красоту любимого.
Своей порабощающей волей
человек порабощает не только
другого, но и себя.
Но
человек становится господином
другого потому, что по структуре своего сознания он стал рабом воли к господству.
Тут подстерегает
человека другая форма рабства.
Единственный верный религиозный миф заключается не в том, что Бог — господин и стремится к господству, а в том, что Бог тоскует по своему
другому, по ответной любви и ожидает творческого ответа
человека.
Бог откровения, Бог Библии не есть Абсолютное, в Нём драматическая жизнь и движение, есть отношение к
другому, к
человеку и миру.
Но, с
другой стороны, она означает порабощение
человека, отрицание личности и свободы, признание Божества единственной действующей силой.
Реальное «мы», т. е. общность
людей, общение в свободе, в любви и милосердии, никогда не могло поработить
человека и, наоборот, есть реализация полноты жизни личности, её трансцендирования к
другому.
В обществе
человек действует как социальное существо, т. е. существо, соединенное с
другими существами.
Можно пойти ещё дальше и сказать, что конкретным
человеком является только вот этот
человек, с именем собственным, заключающий в себе максимальное количество национальных, социальных, профессиональных и
других признаков.
Но есть
другой путь к конкретности, на этом пути будет признан наиболее конкретным
человек, представляющий наибольшее преодоление партикуляризма и наибольшее достижение универсальности.
Творческий акт есть не только движение вверх, но и движение к
другому, к миру, к
людям.
Эгоцентризм есть первородный грех
человека, нарушение истинного отношения между «я» и его
другим, Богом, миром с
людьми, между личностью и универсумом.
Христианское сознание не допускает, чтобы
человек стремился к могуществу, к славе, к преобладанию над
другими, к гордому величию.
Соглашаясь на войну,
человек перестает быть личностью и перестает
других считать личностями.
Воинственные инстинкты
человека не могут быть искоренены и вытеснены, они могут быть лишь переключены в
другую область и сублимированы.
Воинственность не означает непременно войны против врагов-людей, против инаковерующих, против
людей другого социального класса.
Тот, кто не видит брата в
человеке другой национальности, кто, например, отказывается видеть брата в еврее, тот не только не христианин, но и теряет свою собственную человечность, свою человеческую глубину.
Пролетариат тоже может стать кастой, лжеаристократией, и тогда в нем проявляются отрицательные свойства аристократической касты: самопревозношение, отрицание человеческого достоинства у
людей других классов.
И уж, наверное, в
другое время был бы прекрасным
человеком Дзержинский, не только не кровавым, но исполненным нежности и любви.
Но, с
другой стороны, демократия означает самоуправление
человека, права
человека и гражданина, свободы
человека, и в этом смысле она имеет вечное значение.
Существует рабство
человека у пола и рабство
человека у семьи; и то и
другое рабство есть порождения объективации, объективации пола и объективации любви в мире социальной обыденности.
Обыденность притупляет страхи, связанные с глубиной жизни и смерти, но создает свои,
другие страхи, под властью которых
человек все время живет, страхи, связанные с делами мира сего.
При этом переход из одного мира в
другой пассивно ожидается и активность
человека не играет роли.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они
друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего
друзья.
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой
друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный
друг, помещик мирный // И даже честный
человек: // Так исправляется наш век!