Неточные совпадения
Так прихожу я к антииерархическому персонализму Личность не может быть частью какого-либо иерархического
целого, она есть микрокосм
в потенциальном состоянии.
Личность не есть часть и не может быть частью
в отношении к какому-либо
целому, хотя бы к огромному
целому, всему миру.
Поскольку эмпирический человек входит как часть
в какое-либо социальное или природное
целое, он это делает не как личность и личность его остается вне этого подчинения части
целому.
Понимание человеческой личности, как микрокосма, противоположно пониманию органически-иерархическому, которое превращает человек
в подчиненную часть
целого, общего, универсального.
Трансцендирование не означает, что личность подчиняется какому-либо
целому, входит как составная часть
в какую-либо коллективную реальность, относится к высшему другому, к высшему существу, как к господину.
Личность есть
цель в себе, а не средство, она существует через себя.
Но
в «Единственном» есть доля истины, ибо личность есть универсум, микрокосм и
в известном смысле весь мир есть её собственность, ей принадлежит, личность не есть частичное, частное, подчиненное
целому и общему.
Индивидуум есть неделимое
в отношении к какому-то
целому, атом.
Личность не есть неделимое или атом
в отношении к какому-либо
целому, космическому, родовому или социальному.
Отношение между человеком и Богом не есть ни отношение каузальное, ни отношение частного и общего, ни отношение средства и
цели, ни отношение раба и господина, оно не походит ни на что, взятое из объективного мира, природного и социального, это отношение ничему не аналогично
в этом мире.
Отношение между средством и
целью существует лишь
в мире объективации, т. е. выброшенности существования вовне.
Согласно этому учению, мировое
целое, организованное иерархически, состоит из личностей разных иерархических ступеней, причем каждая личность подчинена высшей ступени, входит
в нее, как подчиненная часть или орган.
Иерархическая концепция принуждена признать человеческую личность частью
в отношении к иерархическому
целому, она оказывается ценностью лишь
в отношении к этому
целому и от этого
целого получает свою ценность.
Иерархическое
целое, которому личность соподчинена, считается большей ценностью, чем личность,
в этом
целом нужно искать универсальности, единства, тоталитарности.
И
в каком-то смысле собака и кошка более личности, более наследуют вечную жизнь, чем нация, общество, государство, мировое
целое.
И это другое никогда не есть
целое, не есть отвлеченное единство,
в которое личность должна вступить как часть, это отношение личности к личности и к личностям.
В этом восстании есть вечная правда, правда о том, что единичная личность и её судьба есть бóльшая ценность, чем мировой порядок, чем гармония
целого, чем отвлеченное бытие.
В универсально-общем,
в мировом порядке,
в мировой гармонии торжествует справедливость, разум, благо, красота, несправедливость же, безумие, страдание, уродство существуют лишь
в частях, не желающих подчиниться
целому.
Бог всегда
в свободе, никогда не
в необходимости, всегда
в личности, никогда не
в мировом
целом Бог действует не
в мировом порядке, якобы оправдывающем страдания личности, а
в борьбе личности,
в борьбе свободы против этого миропорядка.
Мы должны говорить обратное тому, что всегда говорят: божественное обнаруживается
в «частях», никогда не
в «
целом»,
в индивидуальном, никогда не
в общем, оно обнаруживается не
в миропорядке, ничего общего с Богом не имеющем, а
в восстании страдающей личности против миропорядка, восстании свободы против необходимости.
Целое находится
в духе, а не
в природе.
Современная физика одинаково отрицает и космос
в античном смысле слова, и старый детерминистический материализм, что мир частичен, что нет мира как
целого и единства, это вполне согласно с революцией
в современной физике.
Целого и единства можно искать только
в духе не отчужденном от себя и не объективированном.
При этом личность неизбежно подчинена и порабощена органическому и
в конце концов космическому
целому, человек становится лишь органом и отменяются все свободы человека, связанные с его духовной независимостью от общества и природы.
Лишь
в мире объективации, т. е.
в мире отчужденности, безличности и детерминизма, существует то отношение части и
целого, которое обнаруживается
в индивидуализме.
Жизнь человечества была наполнена именно средствами, очень дурными, о
цели же
в пути забывали, да и, по правде сказать,
цель не может ничего оправдать, она совершенно отвлеченна и есть продукт разрыва.
Правда анархизма против неправды государства заключается
в том, что государство не должно ставить себе «великих»
целей и жертвовать человеком и народом во имя этих якобы великих
целей.
В организованных цивилизованных государствах люди более всего тратят сил на подготовление коллективного убийства и более всего несут жертв для этой нечеловеческой
цели.
Войско есть некоторый иерархический организм,
в котором каждый чувствует себя частью, приобщается к
целому и занимает определенное место.
У Ницше была идея чистого героизма, который не ведет ни к какой
цели, не имеет продолжения ни
в этой жизни, ни
в жизни иной.
Но главная ложь, порожденная национализмом,
в том, что когда говорят о «национальном» идеале, о благе «национального»
целого, о «национальном» единстве, о «национальном» призвании и пр., то всегда связывают «национальное» с привилегированным, господствующим меньшинством, обыкновенно с классами, обладающими собственностью.
Идеологи национализма гордятся тем, что они представляют
целое,
в то время как разные другие направления представляют части, те или иные классы.
Но
в действительности классовый интерес можно ложно выдавать за интерес
целого.
Национальное
целое, существующее тысячелетия, имеет большую ценность, чем отдельный класс, которого не было
в прошлом и, может быть, не будет
в будущем.
Но великая тайна скрыта
в том, что средство важнее
цели.
Будущего,
в котором должна осуществиться высокая
цель, никогда не наступает,
в нем опять будут те же отвратительные средства.
В мире объективации устанавливается разрыв между средствами и
целями, которого не может быть
в подлинном существовании,
в мире субъективности.
Есть очень большая опасность
в том, чтобы видеть
в какой-либо организации конечную
цель, а
в остальной жизни средства, орудие.
Есть две
цели в социальной жизни — уменьшение человеческих страданий, бедности и унижения и творчество положительных ценностей.
Возможен конфликт между этими
целями, но
в конце концов они соединимы, потому что уменьшать человеческие страдания, бедность и унижение — значит раскрывать человеку возможность творить ценности.
Можно ли сказать, что совершенное освобождение от тяготы труда и превращение человеческой жизни
в сплошной досуг есть
цель социальной жизни?
Лицемерно утверждать, что человек влечется к половому соединению для деторождения,
в то время как подобная
цель может быть лишь результатом рефлексии и половое соединение имеет значение само по себе.
Исключительно эстетическая ориентация
в жизни ослабляет чувство реальности, ведет к тому, что
целые области реальности выпадают.
История преследует как будто не человеческие
цели, хотя
в ней действует человек; она стоит под знаком власти общего, универсального над частным и индивидуальным.
Человек обречен жить
в историческом
целом и
в нем черпать смысл своего существования, превышающий обыденность, хотя бы его существование было раздавлено этим
целым.
Но высшая правда
в том, чтобы
целое жило
в человеке.
Он был как будто один
в целом мире; он на цыпочках убегал от няни, осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.