Человек подвергается насильственной социализации,
в то время как личность человеческая должна быть в свободном общении, в свободной общности, в коммюнотарности, основанной на свободе и любви.
Свобода, ставшая привычной жизнью, переходит в незаметное порабощение человека, это свобода объективированная,
в то время как свобода есть царство субъекта.
В революции происходит процесс объективации, отчуждение человеческой природы в объектный мир,
в то время как настоящая и радикальная революция должна была бы быть победой над всякой объективацией и переходом в свободную субъективность.
Неточные совпадения
Но
в то время,
как функции тела физиологичны и связаны с человеком,
как с существом, принадлежащим к животному биологическому миру, форма тела связана с эстетикой.
Та же истина о двойной природе человека, двойной и
в то же
время целостной, находит себе отражение и
в отношении человеческой личности к обществу и к истории, но тут она
как бы опрокинута.
В действительности, так
как прошлое и будущее лишь отрывки разорванного больного
времени,
то нет оснований ни для оптимистического отношения к прошлому,
как у консерваторов, ни для оптимистического отношения к будущему,
как у революционеров.
Иллюзия, которой подвергается человек, заключается
в том, что он готов видеть свою свободу
в удовлетворении полового влечения
в то время,
как он находится
в состоянии принуждения.
Историческое
время есть
время разорванное, оно не знает полноты ни
в каком настоящем (прошлое и будущее есть всегда вместе с
тем какое-то настоящее).
Слезши с козел, он стал перед бричкою, подперся в бока обеими руками,
в то время как барин барахтался в грязи, силясь оттуда вылезть, и сказал после некоторого размышления: «Вишь ты, и перекинулась!»
В то время как бабушка сказала, что он очень вырос, и устремила на него свои проницательные глаза, я испытывал то чувство страха и надежды, которое должен испытывать художник, ожидая приговора над своим произведением от уважаемого судьи.
Нынче в Летнем Саду была одна дама в лиловом вуале, за которой он с замиранием сердца, ожидая, что это она, следил,
в то время как она подходила к ним по дорожке.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.