Неточные совпадения
Личное
в человеке есть как раз то, что
в нем не
общее с другими, но
в этом не
общем заключена потенция универсального.
Понимание человеческой личности, как микрокосма, противоположно пониманию органически-иерархическому, которое превращает человек
в подчиненную часть целого,
общего, универсального.
В каждой человеческой личности есть
общее, универсальное, не внутренне универсальное, как творческое приобретение качественного содержания жизни, а внешнее, навязанное универсальное.
В человеческой личности есть много родового, принадлежащего человеческому роду, много исторического, традиционного, социального, классового, семейного, много наследственного и подражательного, много «
общего».
Но
в «Единственном» есть доля истины, ибо личность есть универсум, микрокосм и
в известном смысле весь мир есть её собственность, ей принадлежит, личность не есть частичное, частное, подчиненное целому и
общему.
Универсальное и тем менее
общее не есть самостоятельное существо, оно находится
в единичных существах, in rebus по старой терминологии.
Отношение между человеком и Богом не есть ни отношение каузальное, ни отношение частного и
общего, ни отношение средства и цели, ни отношение раба и господина, оно не походит ни на что, взятое из объективного мира, природного и социального, это отношение ничему не аналогично
в этом мире.
Проблема личности была поставлена с большой остротой
в XIX веке такими людьми, как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен, людьми, восставшими против власти «
общего», против засилия рациональной философии.
Это «усредненное», «выравненное» бытие, где человек обезличивается, теряет свою подлинность и ориентируется
в своих действиях лишь на окружающих («поступает, как все»).] социальной обыденности, тирания средне-общего над лично-индивидуальным.
Все не личное, все отчужденное
в сферу
общего есть прельщение и рабство человека.
У Парменида,
в платонизме,
в онтологизме подлинное, идеальное бытие есть универсально-общее, индивидуально-единичное есть или производное и подчиненное, или призрачное.
«
Общее», объективно принуждающее господствует лишь
в этом эмпирическом мире, его нет
в мире духовном.
Дух
в противоположность распространенному мнению противоположен прежде всего «
общему», он знает лишь единичное.
Эта объективирующая, экстериоризирующая человека мысль конструирует бытие, как «
общее», как универсальное, и потому личное, «сингулярное», превращает
в частное, частичное.
Но экзистенциальная истина
в том, что реальное, существующе сингулярно,
общее же не реально, и это совсем не
в том смысле,
в каком это утверждают номиналисты, которые представляют лишь обратный полюс объективирующей и абстрагирующей мысли.
«Лошади вообще» и «человека вообще» не существует, и нет единства всех отдельных лошадей и людей как «
общего», но
в отдельной лошади и
в отдельном человеке существует универсальность (не общность) лошадиного и человеческого существования.
Универсальность отдельного человека мы постигаем не через отвлечение
общих нам человеческих свойств, а через погружение
в его единичность.
В ином мире, мире духовности все свободно, все индивидуально, нет «
общего», нет необходимого.
Но
в субъекте
в глубине существования индивидуальное — высшее,
общее же — низшее.
Что самое главное, самое первичное
в единичной лошади — идея лошади,
общее в ней или индивидуально-неповторимое
в ней?
Именно индивидуально-неповторимое
в единичной лошади есть самое богатое и полное, а самое главное, то же, что мы называем «
общим»
в лошади, её лошадиностью, есть лишь качествование индивидуально-неповторимого и единичного.
Отвлеченное качество бытия, предикат бытия есть лишь внутренняя составная часть конкретно-существующего, единичного;
общее — бытийственное,
общее — универсальное,
общее — человеческое находится
в конкретной человеческой личности, а не наоборот.
Острое переживание проблемы теодицеи, как мы видим, например, у Достоевского
в его диалектике о слезинке ребёнка и о возвращении билета на вход
в мировую гармонию, есть восстание против идеи бытия, как царства универсально-общего, как мировой гармонии, подавляющей личное существование.
Личность восстает против миропорядка, против бытия как царства
общего, и
в восстании она соединяется с Богом как личностью, а совсем не с всеединством, не с отвлеченным бытием.
В Белинском же обнаруживаются все противоречия экзистенциальной диалектики о человеческой личности и мировой гармонии: восстание против власти
общего, универсально: о над человеческой личностью и порабощение человеческой личности новому
общему, универсальному и готовность во имя этого нового
общего, универсального снять голову многих тысяч и сотен тысяч человеческих личностей.
В универсально-общем,
в мировом порядке,
в мировой гармонии торжествует справедливость, разум, благо, красота, несправедливость же, безумие, страдание, уродство существуют лишь
в частях, не желающих подчиниться целому.
Весь миропорядок с царством универсально-общего, безличного придет к концу и сгорит, все же конкретные существа, человеческая личность прежде всего, но также и животные, растения и все имеющее индивидуальное существование
в природе наследуют вечность.
Субъективность прорывается
в объективность, свобода
в необходимость, личность
в царство
общего.
Между людьми существует связующее их
общее, но это
общее находится
в отношениях людей, оно не находится вне людей и над людьми.
И между поколениями, не живущими уже
в одном отрезке времени, есть связующее нас и их
общее, но это
общее определяется не тем, что они принадлежат к общественному организму, составляя его части, это есть экзистенциальная общность, преодолевающая разрыв времени, которая лишь объективируется
в обществе.
И тем не менее
в объективной действительности «классовый» интерес может быть более человеческим, чем интерес «национальный», т. е.
в нем может быть речь о попранном достоинстве человека, о ценности человеческой личности,
в «национальном» же интересе может речь идти об «
общем», не имеющем никакого отношения к человеческому существованию.
Утопия совершенного общества
в условиях нашего мира, утопия священного царства и священной власти, утопия совершенной и абсолютной
общей воли народа или пролетариата, утопия абсолютной справедливости и абсолютного братства сталкивается с верховной ценностью личности, с личной совестью и личным достоинством, со свободой духа и совести.
Братство людей, которое есть задача духовная, не разрешимая социальной организацией, есть близость и соединение не
в абстрактно-общем, а
в конкретно-индивидуальном.
Пол есть безличное
в человеке, власть
общего, родового; личной может быть только любовь.
Романтизм
в своих исканиях есть борьба за освобождение субъекта, освобождение человека от власти закованности
в конечных формах объективированного мира, от власти интеллектуализма, приковывающего к ложной идее объективного бытия, к
общему.
Но так сложна человеческая природа и так запутано его существование, что из одного рабства он может впасть
в другое, впасть
в абстрактную духовность,
в детерминирующую власть
общей идеи.
Многие универсально-общие, отвлеченные идеи являются злом
в возвышенном образе.
В историю активно вступают так называемые исторические личности, но история,
в сущности, не замечает личности, её индивидуальной неповторимости, единичности и незаменимости; она интересуется «
общим» и тогда, когда обращена к индивидуальному.
История преследует как будто не человеческие цели, хотя
в ней действует человек; она стоит под знаком власти
общего, универсального над частным и индивидуальным.
Но эта иллюзорная бесконечность ничего
общего не имеет с вечностью, она именно означает пребывание
в дурном времени и невозможность выйти
в вечность.
Неточные совпадения
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых
в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам,
в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»