Неточные совпадения
Личность
в начале пути, и она лишь
в конце пути.
Ошибка гуманизма была совсем не
в том, что он слишком утверждал человека, что он толкал на путь человекобожества, как часто утверждалось
в русской религиозной мысли, а
в том, что он недостаточно, не до
конца утверждал человека, что он не мог гарантировать независимость человека от мира и заключал
в себе опасность порабощения человека обществу и природе.
Мы увидим
в последней части книги, что «
конец мира», который на философском языке означает
конец объективации, предполагает творческую активность человека и совершается не только «по ту сторону», но и «по сю сторону».
Господин и раб будут делать нечеловеческие усилия помешать
концу объективации, «
концу мира», наступлению царства Божьего — царства свободы и свободных, они будут создавать все новые формы господства и рабства, будут совершать новые переодевания, все новые формы объективации,
в которых творческие акты человека будут претерпевать великие неудачи, будут продолжаться преступления истории.
Весь миропорядок с царством универсально-общего, безличного придет к
концу и сгорит, все же конкретные существа, человеческая личность прежде всего, но также и животные, растения и все имеющее индивидуальное существование
в природе наследуют вечность.
Нужно признать, что материализм
в социальной философии есть совершенная нелепость и он никогда не был продуман до
конца.
В объективированном историческом мире нет священного, которое могло бы перейти
в вечную жизнь, нет ничего достойного её, и этот мир должен прийти к
концу и быть судим высшим судом.
И этот
конец может быть ещё упреждаем
в нашем мире, где возможно движение к
концу.
В эсхатологии есть что-то революционное, извещение о
конце серединного буржуазного царства.
Буржуа верит
в бесконечность своего царства и с ненавистью относится ко всему, что напоминает об этом
конце.
И, вместе с тем сам буржуа — эсхатологическая фигура,
в его фигуре один из
концов мировой истории.
Буржуа не хочет
конца, он хочет остаться
в некончающейся середине, и именно потому
конец будет.
В революции есть момент эсхатологический, как бы приближение к
концу времен.
Все революции
в известном смысле были загублены ветхим Адамом, который
в новых одеждах является
в конце революции.
В этом сущность исторической трагедии, которая требует
конца истории.
Можно было бы сказать, что крестьянин ближе к истокам мира, пролетарий же ближе к
концу мира,
в нем есть что-то эсхатологическое.
Только
в конце XIX и начале XX века мысль, наука и литература пошли на большие разоблачения тайны пола и половой жизни.
В истории есть преступность, лежащая
в основании её «великих» событий, и преступность эта, истязающая человека, указывает на то, что должен наступить
конец истории и что лишь через
конец этот осуществится всякая правда.
Парадокс времени тут заключается
в том, что
конец истории мыслят во времени,
в то время как
конец истории есть
конец времени, то есть
конец времени исторического.
Конец истории, совершающийся
в экзистенциальном времени, совершается и «по ту сторону» и «по сю сторону».
Конец истории не может быть объективирован, и
в этом трудность его понимания и истолкования.
Активное отношение к
концу истории предполагает более или менее длительный период изменения структуры сознания, духовную и социальную революцию ещё
в историческом времени, которая не может совершиться одними человеческими силами, но не может совершиться и без человеческих сил, пассивным ожиданием.
Духовная революция, подготовляющая
конец, будет
в значительной степени победой над иллюзиями сознания.
И тогда
в новом виде представляется проблема
конца истории.
Мыслится
в отрезке исторического времени (будущем) то, что мыслить можно лишь
в экзистенциальном времени (
конец времени, исторического времени).
Последовательное требование персонализма, додуманное до
конца, есть требование
конца мира и истории, не пассивное ожидание этого
конца в страхе и ужасе, а активное, творческое его уготовление.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, //
В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты //
В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он
в памяти своей.
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал //
В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; //
В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И
в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, //
В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет>
в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого
конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь
в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.