Неточные совпадения
Изменение взглядов может
быть действительным, но может
быть и кажущимся вследствие
того, что их видят
в неверной перспективе.
Но
есть определяющие идеи, которые
в той или иной форме присутствовали на протяжении всего моего философского пути.
Моё очень раннее убеждение
в том, что
в основе цивилизации лежит неправда, что
в истории
есть первородный грех, что все окружающее общество построено на лжи и несправедливости, связано с Л. Толстым.
А. Жиду отказывают
в праве говорить о советской России увиденную им истину, потому что истина не может открываться индивидуальному человеку и он не должен настаивать на своей истине, истина
есть то, что порождается революционной пролетарской борьбой и служит победе пролетариата.
Но
в вопросе об истине у меня
было то же столкновение с Ницше, что и с Марксом.
Можно
было бы сказать, что, став христианином, я принял образ Христа
в Легенде о Великом Инквизиторе, я к нему обратился, и
в самом христианстве я
был против всего
того, что может
быть отнесено к духу Великого Инквизитора.
Но потребность
в страдании и мучительстве у Достоевского, ужас и отчаяние у Киркегардта, воля к могуществу и жестокость у Ницше тоже свидетельствуют о
том, что человек
есть существо падшее, но мучающееся этой падшестью и желающее её преодолеть.
Если бы человек не
был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь
в потенции или возможности,
то он
был бы подобен другим вещам мира и
в нем не
было бы ничего необычайного.
Но личность
в человеке свидетельствует о
том, что мир не самодостаточен, что он может
быть преодолен и превзойден.
Когда личность вступает
в мир, единственная и неповторимая личность,
то мировой процесс прерывается и принужден изменить свой ход, хотя бы внешне это не
было заметно.
Личное
в человеке
есть как раз
то, что
в нем не общее с другими, но
в этом не общем заключена потенция универсального.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из другого мира; она свидетельствует о
том, что человек
есть точка пересечения двух миров, что
в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Универсальное и
тем менее общее не
есть самостоятельное существо, оно находится
в единичных существах, in rebus по старой терминологии.
И вместе с
тем в сознании
есть сверхиндивидуальное, сознание никогда не остается замкнуто индивидуальным.
Сознание возникает
в отношениях «я» и «не-я», оно означает выход из «я», но оно вместе с
тем может
быть препятствием для выхода «я» к «ты», как внутреннего общения.
Ошибка гуманизма
была совсем не
в том, что он слишком утверждал человека, что он толкал на путь человекобожества, как часто утверждалось
в русской религиозной мысли, а
в том, что он недостаточно, не до конца утверждал человека, что он не мог гарантировать независимость человека от мира и заключал
в себе опасность порабощения человека обществу и природе.
Пусть человек не
есть богочеловек
в том смысле,
в котором Христос — Богочеловек, Единственный.
Но
в человеке
есть божественный элемент,
в нем
есть как бы две природы,
в нем
есть пересечение двух миров, он несет
в себе образ, который
есть и образ человеческий и образ Божий и
есть образ человеческий
в меру
того, как осуществляется образ Божий.
И вместе с
тем личность социальна,
в ней
есть наследие коллективного бессознательного, она
есть выход человека из изоляции, она исторична, она реализует себя
в обществе и
в истории.
Человек подвергается насильственной социализации,
в то время как личность человеческая должна
быть в свободном общении,
в свободной общности,
в коммюнотарности, основанной на свободе и любви.
Если Бог
есть Личность, а не Абсолютное, если Он не только essentia, но и exitentia, [Сущность… существование (лат.).] если
в нем раскрывается личное отношение к другому, к многому,
то Ему присуще страдание,
то в Нем
есть трагическое начало.
То, что мы называем грехом, виной, раскаянием, не
в обыденном, а
в экзистенциальном смысле,
есть лишь порождение трансцендентности, стояние перед трансцендентным при невозможности трансцендирования.
Любовь каритативная
есть нисхождение, она не ищет для себя, для своего обогащения, она отдает, жертвует, она погружена
в мир страдающий, мир, агонизирующий во
тьме.
Это
есть преломление любви
в безличном высшем и низшем мире,
в безличном мире идей и безличном мире страдания и
тьмы.
Свобода, ставшая привычной жизнью, переходит
в незаметное порабощение человека, это свобода объективированная,
в то время как свобода
есть царство субъекта.
В мире объективированном, обыденном, обезличенном, экстериоризированном не
то называют силой, что
есть сила
в экзистенциальном смысле слова.
Трансцендирование
в свободе никогда не означает подчинения чужой воле, что и
есть рабство, а подчинение Истине, которая вместе с
тем есть путь и жизнь.
Совершенно ошибочно
было бы отнести апофатическую социологию к потустороннему, небесному, трансцендентному миру, к «загробной» жизни и успокоиться на
том, что
в посюстороннем, земном, имманентном мире,
в жизни до смерти все должно остаться по-старому.
Проблема бытия
есть прежде всего проблема о
том,
в какой мере бытие
есть уже конструкция мысли, т. е. объективация, произведенная субъектом, т. е. нечто вторичное, а не первичное.
Именно индивидуально-неповторимое
в единичной лошади
есть самое богатое и полное, а самое главное,
то же, что мы называем «общим»
в лошади, её лошадиностью,
есть лишь качествование индивидуально-неповторимого и единичного.
То реальное, что мы связываем с бытием,
есть лишь внутреннее свойство, качество конкретных существ и существований, оно
в них, а не они
в нем.
В этом восстании
есть вечная правда, правда о
том, что единичная личность и её судьба
есть бóльшая ценность, чем мировой порядок, чем гармония целого, чем отвлеченное бытие.
Но парадокс тут
в том, что объективированный Бог
есть Бог отчужденный от человека и над ним господствующий и вместе с
тем Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
То, что
в природе
есть детерминизм,
то в обществе
есть господство.
Для
того чтобы не
было монизма и пантеизма, нужно признать самостоятельность человека, не сотворенную
в нем свободу, не детерминированную Богом, его способность к творчеству.
Тайна соединения Единого и множественного, универсального и сингулярного
в личности Христа совсем невыразима
в той формуле, что Христос
есть всеединство.
Если произойдет столкновение планет и результатом его
будет космическое разрушение, т. е. нарушение космического лада,
то это совершенно нецелесообразно и даже не необходимо
в смысле существования закона для этого столкновения.
То, что я называю космическим прельщением,
есть экстатический выход за пределы личного существования
в космическую стихию, надежда на приобщение к этой первостихии.
То, что
есть реального
в обществе, определяется
тем, что личность вступает
в отношения не только к личности, но и к соединению личностей
в обществе.
Свободе принадлежит примат над традицией, но возможно свободное вживание
в то, что
было истинного
в традиции.
И между поколениями, не живущими уже
в одном отрезке времени,
есть связующее нас и их общее, но это общее определяется не
тем, что они принадлежат к общественному организму, составляя его части, это
есть экзистенциальная общность, преодолевающая разрыв времени, которая лишь объективируется
в обществе.
Эта духовная память напоминает человеку, поглощенному своим историческим временем, что
в прошлом
были великие творческие движения духа и что они должны наследовать вечность, они напоминают также о
том, что
в прошлом жили конкретные существа, живые личности, с которыми во времени экзистенциальном у нас должна существовать связь не меньшая, чем с живыми.
Человек,
в котором исключительно преобладает
то, что он француз, англичанин, немец или русский, исключительно преобладает дворянин или буржуа, профессор или чиновник, совсем не
есть богатый человек и не
есть конкретный человек по преимуществу.
Между
тем как всегда
будут существовать культура и цивилизация, и
в известном смысле цивилизация старее и первичнее культуры, культура образуется позже.
Истина аристократична
в том смысле, что она
есть достижение качества и совершенства
в познании, независимо от количества, от мнения и требования человеческих количеств.
Борьба против рабства у объективированного мира, против охлаждения творческого огня
в продуктах творчества заключается совсем не
в том, что творец перестает выражать себя и реализовать себя
в своих творениях, это
было бы нелепое требование, — борьба эта заключается
в максимальном прорыве замкнутого круга объективации через творческий акт,
в максимальной экзистенциальности творений творца, во вторжении максимальной субъектности
в объектность мира.
Рабство человека заключается не только
в том, что внешняя сила порабощает его, но ещё глубже,
в том, что он соглашается
быть рабом, что он по-рабски принимает действие порабощающей его силы.
Разорванный на части человек легко поддается аффекту страха, а страх и
есть то, что более всего держит человека
в рабстве.
В действительности
в одном и
том же человеке может
быть и интервертированность и экстервертированность.
Замечательно, что рабство человека одинаково может
быть результатом
того, что человек исключительно поглощен своим «я» и сосредоточен на своих состояниях, не замечая мира и людей, и
тем, что человек выброшен исключительно вовне,
в объективность мира и теряет сознание своего «я».
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.