Неточные совпадения
Ницше
был родствен одному из полюсов моей природы, как
другому полюсу
был родствен Л. Толстой.
Если бы человек не
был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или возможности, то он
был бы подобен
другим вещам мира и в нем не
было бы ничего необычайного.
Личность ни на что
другое в мире не походит, ни с чем не может
быть сопоставляема и сравниваема.
Личное в человеке
есть как раз то, что в нем не общее с
другими, но в этом не общем заключена потенция универсального.
Есть низость в замене индивидуального существа, которое вы любили, навеки опознав в нем образ личности,
другим существом.
Другой путь
есть выход из субъективности через трансцендирование.
Для личности характерно, что она не может
быть самодовлеющей и самодостаточной, для её существования необходимо
другое, высшее, равное и низшее, без этого невозможно сознание различения.
«Единственный» не
есть личность, так как личность исчезает в беспредельности самоутверждения, в нежелании знать
другого и трансцендировать к высшему.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из
другого мира; она свидетельствует о том, что человек
есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Она
есть изначальная ценность и единство, она характеризуется отношением к
другому и
другим, к миру, к обществу, к людям, как отношением творчества, свободы и любви, а не детерминации.
Человек, т. е. индивидуальное и по
другой терминологии сингулярное, экзистенциальное человечества, человечество
есть лишь ценность всечеловеческого единства в человеческом мире, качество человеческого братства, которое не
есть реальность, стоящая над человеком.
Личность
есть «я» и «ты»,
другое «я».
Личное нуждается в
другом, но
другое не
есть внешнее, отчужденное, отношение к нему не
есть непременно экстериоризация.
Есть ли для единого
другое?
Это также
есть истинное гипостазирование,
другая половина гипостазирования человека.
Если Бог
есть Личность, а не Абсолютное, если Он не только essentia, но и exitentia, [Сущность… существование (лат.).] если в нем раскрывается личное отношение к
другому, к многому, то Ему присуще страдание, то в Нем
есть трагическое начало.
Личность связана со страданиями и с трагическим противоречием, потому что она
есть соединение Единого и многого, её мучит отношение к
другому.
И это
другое никогда не
есть целое, не
есть отвлеченное единство, в которое личность должна вступить как часть, это отношение личности к личности и к личностям.
Смерть не
есть прекращение внутреннего существования личности, а прекращение существования мира,
другого для личности, к которому она выходила в своем пути.
И это одинаково и тогда, когда это отношение к
другой личности
есть восхищение и движение вверх, и тогда, когда это отношение
есть жалость и движение вниз.
Отношение к
другому человеку не может
быть исключительно эротически-восходящим и исключительно-нисходящим, необходимо соединение одного и
другого.
Господин
есть для себя существующее сознание, но которое через
другого, через раба существует для себя.
Если сознание господина
есть сознание существования
другого для себя, то сознание раба
есть существование себя для
другого.
Сознание же свободного
есть сознание существования каждого для себя, но при свободном выходе из себя к
другому и ко всем.
Порабощение
другого есть также порабощение себя.
И всегда ненависть
есть ток смерти, посланный
другому и насилующий его.
Движение
есть уже некоторое насилие над окружающим миром, над окружающей материальной средой и над
другими людьми.
Сила
есть преображение, просветление, воскрешение
другого.
Это допускает и господин, но он
есть лишь
другая форма раба.
Бытие как субъект совсем
другое значит и должно
быть иначе названо.
Абсолютное не
есть существо, не
есть личность, всегда предполагающая выход из себя и встречу с
другим.
Бог откровения, Бог Библии не
есть Абсолютное, в Нём драматическая жизнь и движение,
есть отношение к
другому, к человеку и миру.
Один мой
друг мне как-то сказал, что Лейбниц
был самым страшным пессимистом в истории мысли.
Идея всеединства
есть лишь
другая форма идеи абсолютного и подлежит той же критике.
Реальное «мы», т. е. общность людей, общение в свободе, в любви и милосердии, никогда не могло поработить человека и, наоборот,
есть реализация полноты жизни личности, её трансцендирования к
другому.
Творческий акт
есть не только движение вверх, но и движение к
другому, к миру, к людям.
Эгоцентризм
есть первородный грех человека, нарушение истинного отношения между «я» и его
другим, Богом, миром с людьми, между личностью и универсумом.
В этом строе, который фактически
был строем капиталистическим, индивидуум
был раздавлен игрой экономических сил и интересов, он раздавлен сам и раздавливал
других.
И то и
другое есть результат разрыва между субъективным и объективным.
Соглашаясь на войну, человек перестает
быть личностью и перестает
других считать личностями.
Воинственные инстинкты человека не могут
быть искоренены и вытеснены, они могут
быть лишь переключены в
другую область и сублимированы.
Но может
быть ненависть, переходящая в жажду убийства, и она не направлена на
другого человека, на личность.
Думаю, что нет, человекоубийственная ненависть превращает
другого человека в объект, предмет ненависти перестает
быть субъектом, личностью.
Любовь к своему народу (мы увидим, что народ не то же самое, что нация)
есть очень естественное и хорошее чувство, но национализм требует нелюбви, вражды, презрения к
другим народам.
Национализм же
есть не столько любовь, сколько коллективный эгоцентризм, самомнение, воля к могуществу и насилию над
другими.
И уж, наверное, в
другое время
был бы прекрасным человеком Дзержинский, не только не кровавым, но исполненным нежности и любви.
Революция
есть образование новой ассоциации, которая, как верно говорит Пулен, сопровождается затруднением, разрушением и прекращением
другой, т. е. старой ассоциации.
Существовали большие различия и неравенство между дворянами, но каждый дворянин имел дворянское достоинство и
был социально равен
другому дворянину.
Любовь эротическая
есть соединение с
другим в Боге.
Любовь каритативная
есть соединение с
другим в богооставленности, в тьме мира.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.