Неточные совпадения
Человек потерял силу познавать бытие, потерял доступ к бытию и с горя
начал познавать познание.
Познание же, с этим связанное, есть раскрытие премудрого
начала в
человеке, переход к высшему сознанию и высшей стадии бытия.
Еще греки поняли, что
человек может
начать философствовать только с познания самого себя.
Человек есть существо трагическое, и это трагическое
начало делает его неприспособленным к миру, в котором он живет.
Греческая философия хотела открыть в
человеке высшее, устойчивое, возвышающееся над изменчивым миром разумное
начало.
С не меньшим основанием можно было бы сказать, что
человек есть существо иррациональное, парадоксальное, принципиально трагическое, в котором сталкиваются два мира, полярно противоположные
начала.
Человек создается лишь идеальным, этическим
началом.
Бахофен открывает глубинный, архаический слой человеческой природы, ее изначальную связь с материнским лоном, борьбу мужского, солярного, и женского, теллурического,
начал, метафизику пола в
человеке.
Человек несет в себе божественное
начало, слово Божие.
Бог выражает себя в мире через взаимодействие с
человеком, через встречу с
человеком, через ответ
человека на Его слово и Его призыв, через преломление божественного
начала в человеческой свободе.
Совмещение в
человеке противоположных
начал определяется не только грехопадением, как часто думают, но и изначальной двойственностью человеческого происхождения и человеческой природы.
Стихийный и иррациональный элемент в
человеке есть не только результат падения
человека, но есть прежде всего результат свободы, предшествующей бытию и миротворению меонического
начала, скрытого за всем бытием.
Миф об Эдипе имеет мировое значение, он отражает борьбу древних космических
начал в
человеке — материнства и отечества.
Только соединение мужского антропологически-личного
начала с женским космически-коллективным
началом создает полноту
человека.
Это есть миф, всегда ведь заключающий в себе глубокую реальность, о древней борьбе в
человеке за преобладание солнечного мужского
начала и женственного
начала земли.
В
человеке есть демоническое
начало, потому что в нем есть бездна, есть бездонная свобода, и
человек может эту бездну предпочесть Богу.
Сверхсознательное духовное
начало выделяет
человека из природы и как бы обездушивает природу, лишает ее демонической силы.
Значение
человека в жизни и его власть над жизнью определяется присутствием в
человеке безличного, нечеловеческого
начала, иерархического принципа.
Евангельское добро и заключается в том, чтобы не считать добро верховным
началом жизни, а считать
человека таким
началом.
Но так же как в христианстве
начинают побеждать законники и фарисеи, и «суббота», отвлеченная идея добра, ставится выше
человека, живого существа, так же и в гуманизме побеждают свои законники и фарисеи, и отвлеченная идея блага человечества или прогресса человечества ставится выше
человека, живого существа.
«Добрые дела»
начинают понимать не как проявление любви к Богу и к ближнему, к живому существу, не как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое
человек получает награду в будущей жизни.
Но творчество во всех сферах, и в сфере чисто моральной, ибо есть моральное творчество, говорит о том
начале человека, на котором может быть построена иная этика, чем этика закона и этика искупления.
Трагично тут то, что неправда, ложь, истязание живых
людей практикуется и во имя целей, которые признаются высшими, и во имя средств, которые признаются необходимыми и которые в пути
начинают заслонять цель.
Совесть есть духовное, сверхприродное
начало в
человеке, и она совсем не социального происхождения.
Страх болезней сам становится болезнью и
начинает повсюду видеть несуществующую опасность заразы, населяет мир бациллами, со всех сторон атакующими
человека, парализует возможность здравого восприятия своего тела и нормального к нему отношения.
Когда стоики
начали сознавать неправду рабства и им приоткрылась истина о братстве и равенстве
людей, то это было знаком разложения и падения античной аристократической культуры.
Материнство есть космическое
начало заботы и охраны жизни от грозящих ей опасностей, выращивание жизни детей не только в собственном смысле, но и вечных детей, беспомощных, какими являются большинство
людей.
Но это лично-человеческое
начало само по себе, оторванное от женского
начала, бессильно и беспомощно, отвлеченно и не может утвердить идеальный образ
человека.
Это значит, что не только в отношении к
людям, но и к животным, к растениям и даже к вещам должно утверждать вечное онтологическое
начало.
Он заключается в том, что бессмертен и принадлежит вечности не естественный, эмпирический
человек, а духовное, идеальное, ценностное в нем
начало.
Неверность же идеалистического учения о бессмертии в том, что это духовное, идеальное, ценностное
начало не образует личности на вечность, не преображает всех сил
человека для вечности, а отделяется от
человека, отвлекается в идеальное небо, образует безличный и бесчеловечный дух и предает
человека, человеческую личность тлению и смерти.
Смертное человеческое
начало и бессмертное божественное
начало разорваны и соединяются только в героях, в сверхчеловеках, а не в
человеке.
Но мысль
человека приобщается к бессмертию божественного
начала, приобретает его себе, поднимается до него.
Если бы жизнь
человека целиком была взята в дух и претворена в духовную жизнь, если бы духовное
начало окончательно овладело природной стихией, душевной и телесной, то смерти как натурального факта совсем не наступило бы, то совершился бы переход в вечность без того события, которое мы извне воспринимаем как смерть.
Лицо Попова налилось бурой кровью, глаза выкатились, казалось, что он усиленно старается не задремать, но волосатые пальцы нервозно барабанили по коленям, голова вращалась так быстро, точно он искал кого-то в толпе и боялся не заметить. На тестя он посматривал сердито, явно не одобряя его болтовни, и Самгин ждал, что вот сейчас этот неприятный
человек начнет возражать тестю и затрещит бесконечный, бесплодный, юмористически неуместный на этом параде красивых женщин диалог двух русских, которые все знают.
Неточные совпадения
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж,
начинать?» — «
Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
— Как же так вдруг решился?.. —
начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с
человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским
человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого
начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
— Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя
начинать с канцелярского писца. Вы позабыли, что у меня семейство. Мне сорок, у меня уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я
человек хоть и дрянной, и картежник, и все что хотите, но взятков брать я не стану. Мне не ужиться с Красноносовым да Самосвистовым.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный
человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».