Неточные совпадения
Генезис духа, генезис сознания, различение и оценка вызывает страх,
ужас, страх безотчетный и беспричинный, страх перед тайной божественной жизни, от которой
человек отпал.
Киркегардт, который был замечательным психологом, определяет
человека по переживаемому им страху и
ужасу.
Страх, или
ужас (Angst), выражает духовную значительность
человека, его невозможность довольствоваться собой, его отношение к трансцендентному Богу, его греховность, а следовательно, его падение с высоты.
Христианская аскеза сделала героические усилия победить
ужас и проклятие пола в
человеке.
Ужасом пола и энергией половой полярности поражено все существо
человека, его мышление и его чувства, его творчество и его нравственное сознание не меньше, чем жизнь его организма.
Древний
человек очень ощущал власть умерших над жизнью, и этот
ужас перед умершими, перед миром подземным был безмерно глубже беззаботности и легкости современного
человека относительно мира умерших.
Древнее насилие клана и рода над
человеком, установившее неисчислимое количество табу, запретов и вызывающее страхи и
ужасы, из нравственного закона, каким оно было в древние времена, переходит в атавистические инстинкты, с которыми должно бороться более высокое нравственное сознание.
Первоначальная нравственность строилась под давлением
ужаса перед душами умерших, она определялась не только отношением к
людям, но и отношением к богам и полубогам, к демонам и духам.
Ужас законнического морализма в том, что он стремится сделать
человека автоматом добродетели.
Ужас в том, что добродетель представляется иногда
человеку смертельно скучной.
Инстинкт в нравственной жизни
человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от
человека архаического, в нем говорит древний
ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней силе
человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии жизни.
Жизнь
людей искалечена атавистическими страхами и
ужасами.
Раскаяние и есть переживание мучения и
ужаса от несоответствия моей жизни и моих действий с воспоминаниями о жизни истинной, для которой я сотворен и от которой отпал
человек в этот мир греха и скорби.
Тоска и мистический
ужас есть стояние не перед опасностями, подстерегающими нас в греховном мире, а перед тайной бытия, от которой
человек оторван.
Человек, испытавший тоску и мистический
ужас, не есть
человек, дрожащий перед опасностями или ожидающий страданий.
Тоска и
ужас свидетельствуют не только о том, что
человек есть падшее и низменное существо, как свидетельствует об этом страх, но есть также обличение высшей, горней, богоподобной природы
человека, обличение его призвания к высшей жизни.
Человек, испытывающий подлинный
ужас, совсем не есть озабоченный
человек.
Можно испытать заботу и страх перед болезнью близкого
человека и опасностью смерти, но, когда наступает минута смерти, заботы уже нет и нет обыденного страха, а есть мистический
ужас перед тайной смерти, есть тоска по миру, в котором смерти нет.
Духовная и нравственная жизнь
человека определялась страхом перед Богом и перед добром, а не священным
ужасом перед Божьей тайной, не тоской по Божьей правде, не любовью к Богу и Божьему добру.
Страх эсхатологический, связанный с конечной судьбой
человека и мира, есть корыстная и обыденная подмена священного
ужаса, бескорыстного и трансцендентного.
Социальная обыденность создает этику страха, перерождая
ужас, вызванный трансцендентной бездной, в повседневную заботу и терроризуя
человека будущими карами.
Древний страх, терзавший
человека, беспомощность и покинутость
человека, искание помощи и покровительства есть смешение священного, трансцендентного
ужаса перед тайной бытия, перед бездной и страха животного, овладевшего грешным миром, страха в узком смысле слова.
Трансцендентный
ужас перед тайной смерти не делает
человека фантастом и не создает фантасмагорических призраков.
Человек, одержимый страхом смерти, целиком находится по сю сторону жизни, в этом мире, и не способен уже испытывать трансцендентного
ужаса перед тайной смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной жизни и дрожит за нее.
И идеал мудреца означал целостное отношение к жизни, он охватывал всего
человека, он означал духовную победу над
ужасом, страданием и злом жизни, достижение внутреннего покоя.
И замечательно, что
люди, справедливо испытывающие
ужас перед смертью и справедливо усматривающие в ней предельное зло, окончательное обретение смысла все же принуждены связывать со смертью.
Ужас и тоска, связанные со скачком через бездну, есть также надежда
человека, упование, что окончательный смысл откроется и осуществится.
Но им никогда не удастся опровергнуть той истины, что в страхе смерти, в священном
ужасе перед ней приобщается
человек к глубочайшей тайне бытия, что в смерти есть откровение.
Ужас был в том, что смертные не были подвержены окончательной смерти, что их ожидала какая-то полужизнь, полусознание, полубытие, схожее с тяжелым сновидением, от которого
человек не в силах проснуться.
Парадоксально можно было бы сказать, что
ужас ада наступает тогда, когда
человек подчиняет свою конечную судьбу своему собственному суду, а не Божьему суду.
Человека преследует
ужас смерти.
И когда этот
ужас овладел человеческой душой,
человек готов искать спасения от ада в смерти, в вечной смерти.
Человек вспоминает о рае в прошлом, в генезисе мировой жизни, он мечтает о рае в будущем, в конце вещей, и вместе с тем с
ужасом предчувствует ад.
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение, увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на человеческом языке, слушают и как будто понимают. Но уже на свидании с матерью он, с
ужасом человека, который начинает сходить с ума и понимает это, почувствовал ярко, что эта старая женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «папа», «мама», но только лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал:
Неточные совпадения
Я знал красавиц недоступных, // Холодных, чистых, как зима, // Неумолимых, неподкупных, // Непостижимых для ума; // Дивился я их спеси модной, // Их добродетели природной, // И, признаюсь, от них бежал, // И, мнится, с
ужасом читал // Над их бровями надпись ада: // Оставь надежду навсегда. // Внушать любовь для них беда, // Пугать
людей для них отрада. // Быть может, на брегах Невы // Подобных дам видали вы.
— К святой, — сказал он. — Но сколько дела —
ужас! С восьми до двенадцати часов дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От
людей отвык совсем!
Терялся слабый
человек, с
ужасом озираясь в жизни, и искал в воображении ключа к таинствам окружающей его и своей собственной природы.
—
Ужас,
ужас! Ну, конечно, с таким
человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает, и тех не забудет. Как вышел срок — за отличие, так и представляет; кому не вышел срок к чину, к кресту, — деньги выхлопочет…
Умножь оскорбления надменности и уязвления силы, даже в любезнейших
человека чувствованиях; тогда с
ужасом узришь возникшее губительство неволи, которое тем только различествует от побед и завоеваний, что не дает тому родиться, что победа посекает.