Неточные совпадения
Генезис духа, генезис сознания, различение и оценка вызывает страх,
ужас, страх безотчетный и беспричинный, страх перед тайной божественной
жизни, от которой человек отпал.
Ужас перед полом есть
ужас перед
жизнью и перед смертью в нашем грешном мире,
ужас от невозможности никуда от него укрыться.
Ужасом пола и энергией половой полярности поражено все существо человека, его мышление и его чувства, его творчество и его нравственное сознание не меньше, чем
жизнь его организма.
Древний
ужас, страх в значительной степени определял нравственную
жизнь.
Древний человек очень ощущал власть умерших над
жизнью, и этот
ужас перед умершими, перед миром подземным был безмерно глубже беззаботности и легкости современного человека относительно мира умерших.
Инстинкт в нравственной
жизни человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от человека архаического, в нем говорит древний
ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней силе человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии
жизни.
И вот задача этики творчества заключается в том, чтобы перспективу
жизни сделать независимой от рокового хода времени, от будущего, которое вызывает в нас
ужас и мучит нас.
Жизнь людей искалечена атавистическими страхами и
ужасами.
Раскаяние и есть переживание мучения и
ужаса от несоответствия моей
жизни и моих действий с воспоминаниями о
жизни истинной, для которой я сотворен и от которой отпал человек в этот мир греха и скорби.
Наоборот, опасности и страдания обыденной
жизни могут привести к прекращению тоски и мистического
ужаса.
Но тоска и
ужас совсем не порождаются обыденной
жизнью с ее опасностями и лишениями.
Тоска и
ужас свидетельствуют не только о том, что человек есть падшее и низменное существо, как свидетельствует об этом страх, но есть также обличение высшей, горней, богоподобной природы человека, обличение его призвания к высшей
жизни.
И подлинный
ужас можно испытывать только перед тайной бытия или перед темным хаосом, а не перед опасностями обыденной
жизни.
Духовная и нравственная
жизнь человека определялась страхом перед Богом и перед добром, а не священным
ужасом перед Божьей тайной, не тоской по Божьей правде, не любовью к Богу и Божьему добру.
Значение же тоски и священного
ужаса совсем иное для нравственной и духовной
жизни.
Освобождение, понятое как снятие с себя бремени и тяготы
жизни, как освобождение от трансцендентного
ужаса и трагизма
жизни, как достижение довольства, всегда влечет за собой торжество пошлости.
Человек, одержимый страхом смерти, целиком находится по сю сторону
жизни, в этом мире, и не способен уже испытывать трансцендентного
ужаса перед тайной смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной
жизни и дрожит за нее.
И идеал мудреца означал целостное отношение к
жизни, он охватывал всего человека, он означал духовную победу над
ужасом, страданием и злом
жизни, достижение внутреннего покоя.
Смерть — предельный
ужас и предельное зло — оказывается единственным выходом из дурного времени в вечность, и
жизнь бессмертная и вечная оказывается достижимой лишь через смерть.
И она вызывает в нас невыразимый
ужас не только потому, что она есть зло, но и потому, что в ней есть глубина и величие, потрясающие наш обыденный мир, превышающие силы, накопленные в нашей
жизни этого мира и соответствующие лишь условиям
жизни этого мира.
Но между
жизнью во времени и
жизнью в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь путем смерти, путем
ужаса разрыва.
Не низменный страх, но глубокая тоска и
ужас, который вызывает в нас смерть, есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но и глубине, не только обыденности
жизни во времени, но и вечности.
Ужас смерти еще находится по эту сторону
жизни.
Человек вспоминает о рае в прошлом, в генезисе мировой
жизни, он мечтает о рае в будущем, в конце вещей, и вместе с тем с
ужасом предчувствует ад.
Неточные совпадения
Самый образ
жизни Угрюм-Бурчеева был таков, что еще более усугублял
ужас, наводимый его наружностию.
Этот
ужас смолоду часто заставлял его думать о дуэли и примеривать себя к положению, в котором нужно было подвергать
жизнь свою опасности.
Она чувствовала, что в эту минуту не могла выразить словами того чувства стыда, радости и
ужаса пред этим вступлением в новую
жизнь и не хотела говорить об этом, опошливать это чувство неточными словами.
Алексей Александрович без
ужаса не мог подумать о пистолете, на него направленном, и никогда в
жизни не употреблял никакого оружия.
Но вдруг она остановилась. Выражение ее лица мгновенно изменилось.
Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого, серьезного и блаженного внимания. Он не мог понять значения этой перемены. Она слышала в себе движение новой
жизни.