Неточные совпадения
Науки имеют дело
с частичной отвлеченной действительностью, им не открывается
мир как целое, ими не постигается смысл
мира.
И борьбу
с Творцом ведет не только тот, кто злом искажает образ твари, но и тот, кто мучится злом сотворенного
мира.
Обычное теологическое понятие о свободе нисколько не снимает
с Творца ответственности за зло и муку
мира.
Мир и центр
мира человек — творение Бога через Премудрость, через Божьи идеи и вместе
с тем дитя меонической несотворенной свободы, дитя бездны, небытия.
И
с трагедией
мира можно примириться только потому, что есть страдание Бога.
Мир вторичен по сравнению
с Бытием, космология вторична по сравнению
с онтологией.
Мир есть или творение бытия, которое тождественно
с Богом, или состояние бытия, некоторый фон в судьбах бытия.
Человек не есть только порождение природного
мира и природных процессов, и вместе
с тем он живет в природном
мире и участвует в природных процессах.
С не меньшим основанием можно было бы сказать, что человек есть существо иррациональное, парадоксальное, принципиально трагическое, в котором сталкиваются два
мира, полярно противоположные начала.
Бог выражает себя в
мире через взаимодействие
с человеком, через встречу
с человеком, через ответ человека на Его слово и Его призыв, через преломление божественного начала в человеческой свободе.
Личность не есть часть чего-то, функция рода или общества, она есть целое, сопоставимое
с целым
мира, она не есть продукт биологического процесса и общественной организации.
Месть, самая древняя и исконная нравственная эмоция, общая у человека
с животным
миром, имеет родовой характер.
В падшем
мире происходит космическая борьба мужского и женского принципа, мужской и женский принцип ищет не только соединения, но они и постоянно борются друг
с другом как смертельные враги.
В
мире происходит встреча, взаимодействие и борьба солнечного, мужского начала
с лунным муже-женственным и
с женственным началом земли.
Ужас пола
с его взрывчатой энергией никакими силами
мира уничтожить нельзя и нельзя его игнорировать.
Сознание есть интуитивный акт человеческого «я» относительно самого себя, после которого пережитое входит в память, и вместе
с тем различение «я» от «не я», от окружающего
мира.
Сознание не тождественно
с знанием или узнанным, но оно всегда означает соотношение
с логическим началом, возвышающимся над замкнутым в себе душевным
миром. «Я» сознает себя лишь через то, что выше «я».
Человек может быть в сравнительной гармонии
с окружающим
миром не потому, что он менее греховен и лучше, а потому, что в нем менее пробудилась духовная жизнь и он менее тоскует по иной жизни, что он слишком закрыт в известном кругу и подавлен окружающим
миром до совершенного довольства им.
Но дисгармонические
с окружающим
миром бывают часто неспособными к активности, к действию, к реализации, антисоциальными.
И вместе
с тем закон имеет положительную миссию в
мире.
И вместе
с тем этика закона есть вечное начало, которое признает и христианский
мир, ибо в нем грех и зло не побеждены.
Безраздельной власти царящего над
миром закона противопоставляли или бесстрастие и покорность, или восстание и борение
с Богом.
Закон явился в результате греха, но он бессилен вывести человека из того
мира, в который он попал после того, как он сорвал
с древа познания добра и зла, он бессилен преодолеть грех даже при совершенном его исполнении, не может спасти.
Жажда искупления есть жажда примирения
с Богом и единственный путь победы над атеизмом, внушенным человеческому сердцу злом и страданием
мира.
Это есть встреча
с Богом, страдающим и жертвенным, т. е. разделяющим мучительную судьбу человека и
мира.
Искупление есть прежде всего примирение человека
с Богом и Творцом, т. е. победа над атеизмом, над естественным отрицанием Бога из-за зла и мук
мира.
«Добрые дела», как дела закона, ничего общего не имеют
с Евангелием и
с христианским откровением, они остаются в
мире дохристианском.
Идея ада, о которой речь еще впереди, связана
с этим разделением
мира на лагерь добрых и на лагерь злых.
И вместе
с тем жалость есть самое сильное доказательство принадлежности человека к другому
миру.
Творчество человека предполагает три элемента — элемент свободы, благодаря которой только и возможно творчество нового и небывшего, элемент дара и связанного
с ним назначения и элемент сотворенного уже
мира, в котором и совершается творческий акт и в котором он берет себе материалы.
Свобода, ничем не детерминированная, дает ответ на Божий зов к творческому деланию, но она дает этот ответ в соединении
с даром,
с гением, полученным от Бога при творении, и
с материалами, находящимися в сотворенном
мире.
Творчество в культуре до того вырождается и разлагается, что возникает духовная реакция против всякого творчества, связанная
с потребностью в аскезе и уходе из
мира.
Нельзя сравнивать охлажденных результатов всех революций
мира с пламенем и горением в момент их зарождения.
Человек наряду
с законническим, нормативным моральным
миром, который закончен и к которому ничего нельзя прибавить, создает себе, воображает
мир высший, свободный, прекрасный, лежащий по ту сторону обыденного добра и зла.
Мир сотворен Богом через воображение, через в вечности возникавшие в Боге образы, которые есть вместе
с тем и реализация их.
Созерцание представляется нам пассивным, бездеятельным лишь в сравнении
с активностью борьбы, направленной на
мир.
Гордый уход духа от
мира и людей в горние высоты и скупость, нежелание разделить
с другими свои богатства есть нехристианская настроенность, недостаток любви и, в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
Совесть и есть та глубина человеческой природы, на которой она не окончательно отпала от Бога, сохранила связь
с Божественным
миром.
Раскаяние и есть переживание мучения и ужаса от несоответствия моей жизни и моих действий
с воспоминаниями о жизни истинной, для которой я сотворен и от которой отпал человек в этот
мир греха и скорби.
То, что можно было бы назвать соборной церковной совестью, в которой восприятие правды и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной совестью, совсем не означает, что человеческая совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается
с совестью других людей и
мира, но означает духовно-имманентное несение в своей совести общей судьбы со своими братьями по духу.
Душа предстоит перед Богом в свободном соединении
с другими душами и
с душой
мира.
В
мире духовном и в духовной жизни не существует такого социального пафоса ортодоксии
с его неизбежным отыскиванием ересей.
Страх эсхатологический, связанный
с конечной судьбой человека и
мира, есть корыстная и обыденная подмена священного ужаса, бескорыстного и трансцендентного.
Власть женщины
с ее любовью к богатству и роскоши в современном буржуазном
мире создается этой похотью.
И потому просветители говорят, что религия создает фантасмагорический
мир,
мир, порожденный страхами и вместе
с тем предназначенный избавить от страхов.
Он уже неправдив и неискренен не только
с другими людьми, но и
с Богом и
с самим собой, т. е. утерял реальный
мир, утерял связь
с бытием.
Способность к состраданию возросла в
мире наряду
с новыми формами жестокости и безжалостности.
Вообще космическое начало в этике обычно сочеталось
с имперсонализмом, что есть несомненное заблуждение, ибо личность не есть исключительное достояние человеческого
мира, но всякое бытие есть бытие личное, хотя бы в низшей иерархической ступени.
Но совершенную жизнь, Царство Божье можно мыслить лишь анархически, что и есть апофатическое мышление о Царстве Божьем, единственное истинное, в котором устраняется всякое сходство
с царством кесаря,
с царством этого
мира и достигается отрешенность.
С абсолютной, нормативной точки зрения война есть зло, но
с относительной точки зрения она может быть злом наименьшим и даже благом вследствие того, что абсолютные нравственные начала действуют в темной и греховной среде
мира.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил //
С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Татьяна
с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Он верил, что душа родная // Соединиться
с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, // Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И
мир блаженством одарит.