Неточные совпадения
И
человек предпочел горечь различения и
смерть райской жизни в невинности и незнании.
Пол, расколовший андрогинный образ
человека, обрекает
человека на
смерть, на дурную бесконечность жизней и
смертей.
До часа
смерти никто не знает, что с
человеком может произойти, какие великие перевороты, да и никто не знает, что с
человеком происходит в час
смерти, уже в плане бытия нам недоступного.
Стоическая этика свидетельствует о высоком нравственном усилии
человека, но, в конце концов, это этика упадочная и пессимистическая, потерявшая смысл жизни и отчаявшаяся, этика страха перед страданиями жизни и
смерти.
Все ниспосланные
человеку страдания —
смерть близких
людей, болезнь, бедность, унижения и разочарования — могут быть очищающими, возрождающими и поднимающими.
Он страдает от ниспосланных ему испытаний, от ударов, которые ему наносит жизнь, от
смерти, болезни, нужды, измены, одиночества, разочарования в
людях и пр., и пр.
Страдание связано с грехом и злом, как и
смерть — последнее испытание
человека.
Оно может захватить все человеческое существо до глубины, может привести к
смерти, может привести к отрицанию и Бога, и мира, и
человека.
Христианским было бы отношение к каждому
человеку, если бы относились к нему, как к умирающему, если бы мы определяли отношение свое к нему перед лицом
смерти, и его и нашей.
Но, уж наверное, несет оно для каждого
человека смерть.
И страх будущего, свойственный каждому
человеку, есть прежде всего страх грядущей
смерти.
Смерть для каждого
человека детерминирована в этом мире, она есть для него фатум.
И вот творческий и свободный дух
человека восстает против этого рабства
смерти, рабства фатальному будущему.
Во Христе и через Христа фатум
смерти отменяется для
человека, хотя эмпирически каждый
человек и умирает.
Можно испытать заботу и страх перед болезнью близкого
человека и опасностью
смерти, но, когда наступает минута
смерти, заботы уже нет и нет обыденного страха, а есть мистический ужас перед тайной
смерти, есть тоска по миру, в котором
смерти нет.
Трансцендентный ужас перед тайной
смерти не делает
человека фантастом и не создает фантасмагорических призраков.
Человек, одержимый страхом
смерти, целиком находится по сю сторону жизни, в этом мире, и не способен уже испытывать трансцендентного ужаса перед тайной
смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной жизни и дрожит за нее.
Боль, страдание,
смерть более страшны или менее страшны
человеку в зависимости от духовного состояния, в котором он находится.
Так
человек должен христиански-просветленно, с духовным смирением пережить
смерть близкого
человека, но он же должен был все сделать, чтобы
смерть эта не наступила.
Древние, жестокие, воинственные инстинкты
человека перерабатываются в благородство породы, в мужественное отношение к жизни и бесстрашие перед
смертью, в готовность всегда поставить честь и верность выше жизни.
Закон, который приговорил к
смерти Сократа, а потом и Иисуса Христа, не может уже почитаться компетентным решать жизнь и судьбу
людей, он должен быть скромнее.
И если они и трактуют о проблеме бессмертия, то без углубления проблемы самой
смерти и преимущественно в связи с нравственной ответственностью
человека, с наградами и наказаниями и в лучшем случае с потребностью завершения бесконечных стремлений человеческой личности.
И замечательно, что
люди, справедливо испытывающие ужас перед
смертью и справедливо усматривающие в ней предельное зло, окончательное обретение смысла все же принуждены связывать со
смертью.
Последнее упование
человека связано со
смертью, столь обнаруживающей власть зла в мире.
Можно сказать, что смысл нравственного опыта
человека на протяжении всей его жизни заключается в том, чтобы поставить
человека на высоту в восприятии
смерти, привести его к должному отношению к
смерти.
Жизнь благородна только потому, что в ней есть
смерть, есть конец, свидетельствующий о том, что
человек предназначен к другой, высшей жизни.
Смерть есть не только ужас
человека, но и надежда
человека, хотя он не всегда это сознает и не называет соответственным именем.
Смысл, идущий из другого мира, действует опаляюще на
человека этого мира и требует прохождения через
смерть.
Когда в пространстве происходит расставание с
человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может быть, никогда их больше не увидишь, то это есть переживание
смерти.
Это носило столь всеобъемлющий характер, что тоска
смерти переживалась мною оттого, что я никогда больше не увижу лица постороннего и чуждого мне
человека, никогда не увижу города, через который я случайно проехал, комнаты, в которой останавливался на несколько дней, никогда не увижу этого дерева, этой случайно встреченной мною собаки и т. д.
И в последних рационализированных своих результатах социальная обыденность пытается забыть о
смерти, скрыть ее от
людей, хоронить умерших незаметно.
Нравственная значительность
человека проявляется в испытании
смерти,
смерти, которой полна и самая жизнь
человека.
И вместе с тем борьба со
смертью во имя вечной жизни есть основная задача
человека.
Борьба со
смертью во имя вечной жизни требует такого отношения к себе и к другому существу, как будто ты сам и другой
человек может в любой момент умереть.
Ведь от
смерти пришла
людям самая идея сверхъестественного.
Но им никогда не удастся опровергнуть той истины, что в страхе
смерти, в священном ужасе перед ней приобщается
человек к глубочайшей тайне бытия, что в
смерти есть откровение.
На протяжении всей своей истории
люди пытались бороться со
смертью, и на этой почве возникали разные верования и учения.
Трагична
смерть личности в
человеке, потому что личность есть вечная Божья идея, вечный Божий замысел о
человеке.
Неверность же идеалистического учения о бессмертии в том, что это духовное, идеальное, ценностное начало не образует личности на вечность, не преображает всех сил
человека для вечности, а отделяется от
человека, отвлекается в идеальное небо, образует безличный и бесчеловечный дух и предает
человека, человеческую личность тлению и
смерти.
Человек примирялся с неизбежностью
смерти, ему не дано бессмертие, которое целиком присвоили себе боги.
Если бы не было явления Христа и Воскресения Христа, то в мире и в
человеке восторжествовала бы
смерть.
Человек тоскует не только потому, что его ждет
смерть, но и потому, что
смерть ждет весь мир.
Смерть отдельного
человека есть также выход из времени, во времени еще совершающийся.
В нее входит
человек после
смерти.
Если бы жизнь
человека целиком была взята в дух и претворена в духовную жизнь, если бы духовное начало окончательно овладело природной стихией, душевной и телесной, то
смерти как натурального факта совсем не наступило бы, то совершился бы переход в вечность без того события, которое мы извне воспринимаем как
смерть.
Смерть существует лишь по сю сторону, в овремененном бытии, в порядке «природы», и раскрытие духовности, введение
человека в иной порядок бытия, утверждение вечного в жизни есть преодоление
смерти и победа над ней.
Творческая этика призывает не к творчеству временных, преходящих, тленных благ и ценностей, способствующих забвению о
смерти, конце и суде, а к творчеству вечных, непреходящих, бессмертных благ и ценностей, способствующих победе над вечностью и подготовляющих
человека к концу.
Ужас был в том, что смертные не были подвержены окончательной
смерти, что их ожидала какая-то полужизнь, полусознание, полубытие, схожее с тяжелым сновидением, от которого
человек не в силах проснуться.
В нем за время отвечает время, а не вечность и признается возможность нового и большего опыта, чем тот, который дан
человеку один раз от рождения до
смерти.
Человека преследует ужас
смерти.
Неточные совпадения
Он был бледный, убитый, в том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает
человек, видящий перед собою черную, неотвратимую
смерть, это страшилище, противное естеству нашему…
А между тем появленье
смерти так же было страшно в малом, как страшно оно и в великом
человеке: тот, кто еще не так давно ходил, двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.
«При
смерти на одре привел Бог заплакать», — произнес он слабым голосом и тяжело вздохнул, услышав о Чичикове, прибавя тут же: «Эх, Павлуша! вот как переменяется
человек! ведь какой был благонравный, ничего буйного, шелк!
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны
человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге; следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только
смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.
— Все это вздор! — сказал кто-то, — где эти верные
люди, видевшие список, на котором назначен час нашей
смерти?.. И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? почему мы должны давать отчет в наших поступках?