Неточные совпадения
Речь идет о переходе к самому предмету, к самой
жизни, о преодолении раздвоения, подрывающего
силу познавательного акта.
Мир полон богов, но боги не возвышаются над круговоротом мировой
жизни, они сами подчиняются высшей
силе, року, мойре.
Нравственное благо дается человеку не как цель, а как внутренняя
сила, освещающая его
жизнь.
Человек есть существо, действующее не по целям, а в
силу заложенной в нем творческой свободы и энергии и благодатного света, озаряющего его
жизнь.
Закон не только не интересуется
жизнью личности, но и не дает ей
сил для осуществления того добра, которого он от нее требует.
Монашески-аскетическая вражда к
жизни, ressentiment по отношению к
жизни, есть реакция этики закона внутри религии искупления и благодати, в ней нет
силы, помогающей просветлению
жизни.
Закон морали, закон цивилизации, закон государства и права, закон хозяйства и техники, закон семьи и закон церкви и аскезы организует
жизнь, охраняет и судит, иногда калечит
жизнь, но никогда не поддерживает ее благодатной
силой, не просветляет и не преображает ее.
На сложных этических конфликтах мы видим, как закон калечит
жизнь, когда нужно было бы предоставить ее действию благодатных
сил, и как насильственная благодать калечит
жизнь, когда нужно было закону предоставить охранение ее прав.
«Добрые дела» начинают понимать не как проявление любви к Богу и к ближнему, к живому существу, не как обнаружение благостной
силы, дающей
жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое человек получает награду в будущей
жизни.
Любовь и есть видение другого в Боге и утверждение его для вечной
жизни, излучение
силы, необходимой для этой вечной
жизни.
Любовь есть
сила, излучение благостной, дающей
жизнь энергии.
Благодатная
сила, исходящая от евангельского откровения, освобождает людей от терзающего их страха, самолюбия, властолюбия, от не знающей утоления похоти
жизни.
Сила творческого воображения есть принцип таланта в нравственной
жизни.
Инстинкт в нравственной
жизни человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от человека архаического, в нем говорит древний ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней
силе человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии
жизни.
В нравственной
жизни человечества появилось три новых фактора, которые приобретают небывалую до сих пор
силу.
Поэтому нужно строить этику онтологической правдивости, искать во всем онтологической первичности, изначальности, оригинальности, т. е. искать источник
жизни, источник
силы.
Высокий же дух и творческая духовная
сила должны черпаться из первоисточника
жизни, из благодатного источника.
Страсти греховны постольку, поскольку они нарушают внутреннюю целость и гармонию, разрушают в человеке образ и подобие Божье, лишают человека духовной
силы, синтезирующей всю душевную и телесную
жизнь.
Революция всегда означает, что не было положительных творческих духовных
сил, улучшающих и возрождающих
жизнь, осуществляющих больше правды.
Революция есть кара, посылаемая людям за то, что они не обнаружили творческой духовной
силы, не творили лучшей
жизни.
Так, в русской революции, в которой действуют страстные
силы подсознательных массовых инстинктов, идейно господствует рационалистическая марксистская идеология, требующая абсолютного порядка и регуляции
жизни.
Рост экономической производительности, увеличение власти человека над стихийными
силами природы и умножение хозяйственных ценностей есть само по себе благо и источник
жизни.
Техника не только свидетельствует о
силе и победе человека, не только освобождает его, но она также ослабляет и порабощает человека, она механизирует человеческую
жизнь и накладывает на человека образ и подобие машины.
В технике обнаруживается разделяющая и выявляющая
сила для человеческого духа, и этически положительное отношение к технике неизбежно предполагает аскезу в человеке, аскезу духа по отношению к похоти
жизни, которой техника всегда готова служить.
И она вызывает в нас невыразимый ужас не только потому, что она есть зло, но и потому, что в ней есть глубина и величие, потрясающие наш обыденный мир, превышающие
силы, накопленные в нашей
жизни этого мира и соответствующие лишь условиям
жизни этого мира.
Добро, благо есть
жизнь,
сила и полнота
жизни, вечность
жизни.
Любовь Христа к миру и к человеку и есть подание
жизни в изобилии, победа над смертоносными
силами.
Жизнь не в слабости своей, а в своей
силе, напряженности и преизбыточности тесно связана со смертью.
Бессмертная и вечная
жизнь человеческой личности возможна и есть не потому, что таков естественный состав человеческой души, а потому, что воскрес Христос и победил смертоносные
силы мира, что в космическом чуде Воскресения смысл победил бессмыслицу.
Победить это противоречие в мысли мы не в
силах, мы можем лишь изживать его в опыте
жизни.
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток
силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу
жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою
силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи!
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет
силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую
жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все
силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую
жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.
Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой
силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов: душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной
жизнью, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка.