Я не произошел от Руссо, не верю в естественную доброту человеческой природы, не считаю природу «божественной» и не обоготворяю
силу жизни, мне чужда экзальтация эмоциональной жизни, я не признаю абсолютного примата эстетики и искусства.
Неточные совпадения
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «
жизни» и много
сил отдал «
жизни», больше других философов; я не любил социальной стороны
жизни и всегда в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я всегда чувствовал действие иррациональных
сил в своей
жизни.
Я сознавал в себе большую
силу духа, большую независимость и свободу от окружающего мира и в обыденной
жизни часто бывал раздавлен беспорядочным напором ощущений и эмоций.
В «
жизни», в самой
силе «
жизни» есть безумная тоска.
Годы моей
жизни были посвящены борьбе с интеллигентской общественностью, и я на это потерял даже слишком много
сил.
Я пережил в известный момент состояние, которое называют радостью
жизни, подъемом жизненных
сил.
Писание этой книги, которое связано было с большим подъемом моих жизненных
сил, сопровождалось изменением в складе моей
жизни.
Этим я всю
жизнь держался, в этом была моя
сила, несмотря на все мои слабости, в этом я более всего чувствовал благодатную помощь.
Эту большую
силу злой воли, этот прогресс в зле я видел на протяжении всей своей
жизни.
Идолатрия и демонолатрия, в которые впадает человек, вызывают к
жизни демонические
силы, овладевающие человеком, но их нельзя мыслить наивно реалистически.
Мне иногда думается, что эту книгу я мог бы назвать «Мечта и действительность», потому что этим определяется что-то основное для меня и для моей
жизни, основной ее конфликт, конфликт с миром, связанный с большой
силой воображения, вызыванием образа мира иного.
У меня сохранилась большая благодарность к доктору Мотту, Г. Монбризону и С. Либерману, людям, которые поддерживали мою
жизнь, когда мне особенно была необходима материальная поддержка, и преклонение перед той Высшей
Силой, которая ей водительствовала, когда она была наиболее угрожаема.
Мне необыкновенно трудно все, связанное с устроением обыденной
жизни, с материальным миром, я очень неумел во всем этом и боюсь тратить мои
силы на эту сторону
жизни.
Та неувядающая и негибнущая любовь лежала могуче, как
сила жизни, на лицах их — в годину дружной скорби светилась в медленно и молча обмененном взгляде совокупного страдания, слышалась в бесконечном взаимном терпении против жизненной пытки, в сдержанных слезах и заглушенных рыданиях…
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток
силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Куча способностей, дарований — все это видно в мелочах, в пустом разговоре, но видно также, что нет только содержания, что все собственные
силы жизни перекипели, перегорели и требуют новых, освежительных начал.
Но стихия есть исток, прошлое,
сила жизни, эсхатологичность же есть обращенность к грядущему, к концу вещей.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, — всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу
жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою
силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи!
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет
силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую
жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все
силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую
жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.
Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой
силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов: душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной
жизнью, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка.