Неточные совпадения
Такое деградированное положение философского познания соответствует стадии, в которой философия хочет быть наукой и
попадает в рабскую зависимость от науки.
Освободившись от гнетущей власти теологии, она
попадает в еще более тяжкое рабство от самодержавной и деспотической науки.
Трагедия философского познания в том, что, освободившись от сферы бытия более высокой, от религии, от откровения, оно
попадает в еще более тяжкую зависимость от сферы низшей, от положительной науки, от научного опыта.
Мы
попадаем в порочный круг.
Тварь считают ничтожной и низкой потому, что она сотворена, а не потому, что она
пала.
То, что она
пала, как раз и обнаруживает силу ее свободы, ее самостоятельность, силу ее греховной воли быть больше, чем тварь.
Человек не свободен, если он есть лишь явление Бога, лишь частица Божества, и человек не свободен, если он наделен свободой Богом-Творцом и ничего божественного в себе не заключает, и он не свободен, если зло проистекает от злого бога, от материи, в зависимость от которой он
попадает.
Отсюда
падает свет на грехопадение и на возникновение добра и зла.
«Добро» и «зло» коррелятивны, и в известном смысле можно сказать, что «добро» возникло лишь тогда, когда возникло «зло», и
падает с падением «зла».
Поэтому человек пытается прорваться к сверхсознанию, к верхней бездне,
падая нередко в подсознание, в бездну нижнюю.
Человек
пал с высоты и может на высоту подняться.
Человек низко
падает, побежденный непросветленной энергией пола, и он высоко поднимается, сублимируя эту энергию.
И человек
падает в бессилии разрешить нравственные противоречия.
Он
падает жертвой закона, социальной обыденности, das Man, «так говорят», общества.
Закон явился в результате греха, но он бессилен вывести человека из того мира, в который он
попал после того, как он сорвал с древа познания добра и зла, он бессилен преодолеть грех даже при совершенном его исполнении, не может спасти.
Всю жизнь стрелы
попадают в больное от самолюбия человеческое сердце, и человек бессилен против этих стрел, он истекает кровью.
Сама церковь в исторических своих воплощениях заражалась государством и принимала его насилия,
попадала во власть порядка закона.
В Евангелии постоянно говорится о плоде, который должно принести семя, когда оно
падает на добрую почву, о талантах, данных человеку, которые должны быть возвращены с приростом.
Тут Ницше явно
падает жертвой реакции против выродившегося, законнического христианства и против той дурной духовности, которая, в сущности, всегда была угашением духа.
После того как первочеловек Адам
пал, он должен был прежде всего почувствовать страх.
В революциях обнаруживается деморализация, потому что они означают, что уже раньше, в старой дореволюционной жизни,
пали святыни, разложились верования, что эти верования и святыни приобрели лишь риторический, внешнезаконнический характер и нужны были для сдерживаний и охранений.
Но он может переживаться личностью как искупление, он может переживаться в духовной свободе, и тогда
падает на него иной свет.
Половая потребность связана с жизнью рода и потому
попадает в поле зрения социальной обыденности, которая регулирует ее социально-родовые последствия.
Но бракосочетание сплошь и рядом оказывается ловушкой, в которую люди
попадают или вследствие совершенного над ними насилия, или по корыстному расчету, или по легкомыслию и минутному увлечению.
Ад представлялся человеческому сознанию в двух формах — или в форме печальной судьбы и гибели человечества вообще, потому что спасения нет, спасение не открылось и никто не
попадет в Царство Божье, которое есть царство богов, или в форме торжества карательной справедливости над злыми, после того как открылось спасение добрых.
Ад, в сущности, не то означает, что человек
попал в руки Божьи, а то, что он окончательно оставлен в собственных руках.
Но после мгновения вечности вновь наступает длящееся время, и все отяжелевает,
падает вниз, подчиняет заботе и обыденности.
Пала душа мира,
пал человек как микрокосм, и спасается человек как микрокосм, спасается с душой мира.
Человек — верховный центр мировой жизни, она
пала через него, и через него она должна подняться.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не
попал он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И
упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях
попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно
спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не
спит // И тихо с няней говорит:
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. //
Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. // Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не
спит // И в поле темное глядит.