Творческое горение, творческий взлет всегда направлены на создание
новой жизни, нового бытия, но в результате получаются охлажденные продукты культуры, культурные ценности, книги, картины, учреждения, добрые дела.
Неточные совпадения
Творческий акт человека в природе имеет космогоническое значение и означает
новую стадию
жизни космической.
Но эти табу переходят в
жизнь подсознания для последующих стадий в
жизни общества, и с ними сталкиваются
новые формы сознания.
Обнаруживается коренная двойственность закона в нравственной
жизни человечества — он обуздывает инстинкты и создает порядок, и он же вызывает инстинкты, мешающие созданию
нового порядка.
Оно призывает к пробуждению и возрождению духовной
жизни, к
новому рождению, к врастанию в Царство Божье, а не к внешним делам в мире социальном.
Но евангельское откровение о Царстве Божьем неприметно, сокровенно, внутренне внесло перемену во все сферы
жизни, изменило самую структуру человеческой души, вызвало
новые эмоции.
Творчество есть величайшая тайна
жизни, тайна явления
нового, небывшего, ни из чего не выводимого, ни из чего не вытекающего, ни из чего не рождающегося.
Только личность есть подлинно творческое и пророческое начало в нравственной
жизни, она выковывает
новые ценности.
В нравственной
жизни человечества появилось три
новых фактора, которые приобретают небывалую до сих пор силу.
Освобождение от них есть великая нравственная задача, но освобождение это несет не только радость
жизни, но и
новый трагизм
жизни.
Если для осуществления нравственной
жизни в чистом виде вы будете стремиться к совершенному строю, в котором по-новому должна осуществиться совершенная свобода человека, то вы сталкиваетесь с самой первоосновой человеческой свободы и можете подорвать и лишить всякого смысла нравственную
жизнь человека.
Но революцию нельзя рассматривать как
новую, лучшую
жизнь, революция есть болезнь, катастрофа, прохождение через смерть.
Те, которые перед революцией творили неправду, а не
новую, лучшую
жизнь, совсем не могут претендовать быть носителями правды перед лицом неправды, творимой революцией, ибо они виновники неправды революции.
Они означают смену социальных слоев и призывают к творчеству
новых людей, раньше подавленных и в первые ряды
жизни не допущенных.
Этот строй
жизни и эта
новая форма рабства строит себя на свободе, и его представители и идеологи кричат о посягательстве на свободу при всяких попытках ограничить в нем проявление зла.
Головокружительные успехи техники в XIX и XX веках обозначают самую большую революцию в истории человечества, более глубокую, чем все революции политические, радикальное изменение всего ритма человеческой
жизни, отрыв от природного, космического ритма и возникновение
нового, определяемого машинами ритма.
Жизнь перестает быть связанной с землей, с растениями, с животными и делается связанной с машиной, с
новой действительностью, которая представляется нам не Богом сотворенной.
Она не только облегчает страдания и тяготы
жизни, но и создает
новые неисчислимые страдания и тяготы.
Ад и есть то
новое, что явится в конце мировой
жизни.
Райское состояние означает питание с древа
жизни и неведение добра и зла, мы же питаемся с древа познания добра и зла, живем этим различением и переносим его на тот
новый рай, который явится в конце мирового процесса.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь
новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и
новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Она содрогалась, изнемогала, но с мужественным любопытством глядела на этот новый образ жизни, озирала его с ужасом и измеряла свои силы… Одна только любовь не изменяла ей и в этом сне, она стояла верным стражем и
новой жизни; но и она была не та!
Неточные совпадения
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в
новый путь // От
жизни прошлой отдохнуть.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И мира
новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель
жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость
жизни и привлекать внимание соотечественников в тонком
новом фраке наваринского пламени и дыма.
Видна была и логическая связь, и следованье за
новыми открытиями, но увы! не было только
жизни в самой науке.
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег,
новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную
жизнь их.