Неточные совпадения
Когда я говорю, что первичным
является бытие, то я говорю
не о том бытии, которое уже рационализовано и выработано категориями разума, как то мы видим в старой онтологии, а о первожизни, предшествующей всякой рационализации, о бытии еще темном, хотя темность эта
не означает ничего злого.
Но поставив вопрос о том,
является ли «добро» добром, я
не выхожу из «да» и «нет», из различения и оценки.
Бог
является не в аспекте Творца, творческой силы, а в аспекте Искупителя и Спасителя, в аспекте Бога страдающего и на себя принимающего грехи мира.
Парадокс христианского сознания в том, что Христос
не мог бы
явиться в райской жизни.
Если дьявол целиком подчинен Богу и
является орудием Божьего Промысла, если Бог пользуется дьяволом в своих благих целях, то, в сущности, зла
не существует.
Основным
является не вопрос о цели, которой должна быть подчинена наша нравственная жизнь, цели, извне данной и навязанной или имманентной, а вопрос об источнике творческой жизни, об энергии, реализующейся в нашей жизни.
Вечным и непревзойдённым
является лишь иудео-христианское учение о человеке как о существе, сотворенном Богом и носящем образ и подобие Творца, но и оно
не раскрыло полностью и до конца учение о человеке и
не сделало всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
Человеческая воля
не онтологична и
не космологична, а аксиологична, она
является носителем ценностей.
Основным для него
является противоположение
не человека и животного, а личности и организма, духа и жизни.
Врагом личности
является общество, а
не общность,
не соборность.
Носителем нравственного закона и оценки
является род, а
не личность.
Этика закона и значит прежде всего, что субъектом нравственной оценки
является общество, а
не личность, что общество устанавливает нравственные запреты, табу, законы и нормы, которым личность должна повиноваться под страхом нравственного отлучения и кары.
В нем нравственным субъектом
является род, а
не личность.
Личность, личная совесть, личная мысль
не может быть носителем закона, носителем закона
является общество, общественная совесть, общественная мысль.
В автономной, но законнической этике Канта носителем нравственного закона, правда,
является личность, а
не общество.
Закон
явился в результате греха, но он бессилен вывести человека из того мира, в который он попал после того, как он сорвал с древа познания добра и зла, он бессилен преодолеть грех даже при совершенном его исполнении,
не может спасти.
Фарисейство думает, что искупление — в исполнении закона добра, в то время как спасение в том, чтобы преодолеть то различение между добром и злом, которое
явилось результатом грехопадения, т. е. преодолеть закон, порожденный этим различием, войти в Царство Божье, которое совсем
не есть царство закона посюстороннего добра.
Христианство в своих первичных и девственных суждениях
не только усомнилось в том, что идея добра
является верховной в жизни, но и резко противоположило свою мораль морали, основанной на идее добра и норме добра.
В основе христианства лежит
не отвлеченная и всегда бессильная идея добра, которая неизбежно
является нормой и законом по отношению к человеку, а живое существо, личность, личное отношение человека к Богу и ближнему.
Она совсем
не знает того, что добро творится, что в каждом неповторимо индивидуальном нравственном акте творится новое добро,
не бывшее еще в мире, которое
является изобретением совершающего нравственный акт.
И человеческая личность есть верховная ценность
не потому, что она
является носителем общеобязательного нравственного закона, как у Канта, а именно потому, что она есть Божья идея и Божий образ, носитель божественного начала жизни.
Ученые испытывают суеверный страх перед наукой и
являются сплошь и рядом ее рабами, а
не господами.
Тоска
не есть, конечно, высшее духовное достижение человека, она подлежит преодолению, она
является в пути, она обнаруживает священное недовольство человека обыденным миром и устремление к миру высшему.
Римское понятие о собственности, допускающее
не только употребление во благо материальных предметов и ценностей, но и злоупотребление ими, есть совсем
не христианское понимание, и оно
явилось источником европейского индивидуализма.
Социальный коллектив и
является неограниченным феодальным владельцем, капиталистом и банкиром, и притом самым беспощадным,
не знающим над собой никакого суда, никакой власти, никакого высшего начала.
Брак есть таинство, но только как брак, содержанием которого
является любовь, любовь, обладающая онтологической реальностью, а
не преходящая влюбленность и влечение.
Материнство есть космическое начало заботы и охраны жизни от грозящих ей опасностей, выращивание жизни детей
не только в собственном смысле, но и вечных детей, беспомощных, какими
являются большинство людей.
В сущности, в современном обществе, в современной социальной обыденности реального моногамического брака
не существует, он
является условной ложью и лицемерием, он есть законнический номинализм.
Для Розанова подлинной первореальностью и носителем жизни
является не личность, а род.
«Добро»
является в новом аспекте: оно
не «злых» обрекает на вечные муки, а распинает себя.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он
являлся ей.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: //
Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений //
Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует на нее, // И все кричат: мое! мое!
Тогда —
не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам
не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? //
Не потому ль, что в высшем свете // Теперь
являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? //
Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез
не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; //
Явились вместе, и никто //
Не вздумал им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
В те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, // А Цицерона
не читал, // В те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, //
Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья // Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.