Неточные совпадения
Какое для меня утешение, что существует мировой или божественный разум, если совсем
не выяснен
вопрос о действии этого мирового и гносеологического разума во мне, о моем человеческом разуме.
Как у Канта
не выяснен этот
вопрос, так он
не выяснен и у Гегеля.
Основной
вопрос познания вовсе
не есть познание идей о Боге, а познание Самого Бога, т. е. познание в духе и самого духа.
Но этот
вопрос нельзя
не только разрешить, но и поставить при объективировании.
И
вопрос тут стоит совсем
не так, как он ставится эволюционистами, которые исследуют происхождение нравственных понятий.
Но поставив
вопрос о том, является ли «добро» добром, я
не выхожу из «да» и «нет», из различения и оценки.
И тот готтентот, который на
вопрос, что такое добро и что такое зло, ответил: «Добро, когда я украду чужую жену, зло же, когда у меня украдут жену», совсем
не находился по ту сторону добра и зла, по ту сторону различения и оценки.
Если бы был доказан социальный генезис различения между добром и злом, то этим нисколько
не решался бы и даже
не затрагивался бы
вопрос об этической оценке.
Признание божественной свободы нисколько
не решает
вопроса о человеческой свободе.
Ницше понял остроту
вопроса, но совершенно
не понял отношение к нему христианства.
Маркс наивно пользуется категориями добра и зла, но в его сознании
не возникает
вопроса о добре и зле, о их генезисе, генезисе самого добра и зла, а
не человеческих мнений о добре и зле, об источнике оценок, о ценностях, самих ценностях.
Не возникает
вопроса о личной вине, потому что личность
не является нравственным субъектом и
не ей принадлежит суждение и оценка.
Основной для этики
вопрос совсем
не о свободе и необходимости, а о свободе и благодати.
И, характеризуя первобытное нравственное сознание, мы
не должны предрешать
вопроса об истоках человечества, о древнем человеке.
Думаю, что в этом объяснении
не доходят до самой глубины тревожного
вопроса.
Но многие основные
вопросы жизни решаются в Евангелии
не прямо, а прикровенно.
Но гениальной может быть любовь мужчины к женщине, матери к ребенку, гениальной может быть забота о ближних, гениальной может быть внутренняя интуиция людей,
не выражающаяся ни в каких продуктах, гениальным может быть мучение над
вопросом о смысле жизни и искание правды жизни.
Прежде всего, этика должна поставить
вопрос о значении всякого творчества, хотя бы творчество это
не имело прямого отношения к нравственной жизни.
Что при этом творческая личность может чувствовать себя
не уединенной,
не самоутверждающейся, пребывающей в духе соборности, это уже
вопрос другого порядка.
Вопрос о правде и лжи нравственной жизни становится тут совсем в иной плоскости, чем, напр., у Канта, который
не допускает самой невинной лжи во имя спасения жизни людей и впадает в законнический педантизм.
Вот как можно формулировать принцип творческой этики о соотношении свободной совести и социальности: совесть твоя никогда
не должна определяться социальностью, социальными группировками, мнением общества, она должна определяться из глубины духа, т. е. быть свободной, быть стоянием перед Богом, но ты должен быть социальным существом, т. е. из духовной свободы определить свое отношение к обществу и к
вопросам социальным.
Но конкретный и мучительный
вопрос об отношении к войне этим
не решается.
Вопрос о праве на революцию ставится лишь в рефлексии нравственного сознания или раньше революции, или после революции, но никак
не во время революции.
Но
вопрос о религиозном и нравственном значении и смысле труда совсем
не ставится большею частью экономических и социальных учений.
Это ставит
вопрос о качественной иерархии труда, которой
не признает идеология социализма, базирующаяся исключительно на количественном труде.
А осуществится она или нет и как велики будут силы зла, противодействующие ее осуществлению, — это уже
вопрос другой, и он никогда
не должен смущать чистоты моей нравственной воли.
Социальный
вопрос есть неизбежно
вопрос духовного просветления масс, без которого
не возможна никакая правда.
Сложность социального
вопроса как
вопроса духовного еще в том, что должно всемерно стремиться к улучшению положения масс и к увеличению социального значения труда, но
не должно допускать господства масс над человеческой личностью, власти количества над качеством, преобладания ценностей материальных над ценностями духовными.
С точки зрения этики христианской и этики творческой решение социального
вопроса означает улучшение жизни масс, привлечение их к творческому процессу, подъем их, усиление значения труда, но
не господство масс,
не власть коллектива.
Вопрос о социальном устроении более справедливом, при котором
не будет ни непереносимой бедности по социальному положению, ни непереносимого богатства, лежит в иной плоскости, чем духовный
вопрос о «бедности» и «богатстве».
Когда есть любовь как онтологическая основа брачного соединения, то совсем
не ставится даже
вопрос, должен ли брак быть абсолютной моногамией.
Но социальная обыденность со своим законом интересуется тут совсем
не духовным
вопросом, совсем
не личностью, стоящей перед вечностью, а организацией рода и общества.
Связано это с тем, что
вопрос о смысле любви
не был даже поставлен.
В сущности, этика, в центре которой
не стоит
вопрос о смерти,
не имеет никакой цены, она лишена серьезности и глубины.
Мы сталкиваемся с основной антиномией, которую переживает душа, когда ее мучит
вопрос об аде: свобода человека, свобода твари
не допускает принудительного, детерминированного спасения и свобода же восстает против идеи ада как рока.
Неточные совпадения
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был первый Оленькин
вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет,
не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Вместо
вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах,
не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на
вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на
вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без
вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Несколько
вопросов, им сделанных, показали в госте
не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество.
На
вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы
не он, то
не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже
не мог придержать.