Неточные совпадения
Так же бесплодны и не нужны все учения о Боге, которые не учат о благодатном действии Бога
на человека и
мир.
Бог является не в аспекте Творца, творческой силы, а в аспекте Искупителя и Спасителя, в аспекте Бога страдающего и
на себя принимающего грехи
мира.
Он творит из ничто
мир и человека и ждет от них ответа
на свой зов, ответа из глубины свободы.
Но факт существования зла, за которое возлагается ответственность не
на Творца, а
на тварь, делает непонятным такое унижение тварного
мира!
Ответственность за зло возвышает, а не унижает тварный
мир и человека, ибо приписывает ему огромную силу свободы, способной восстать
на Творца, отделиться от него и создать собственный безбожный
мир, создать ад.
Но в нашем
мире, когда творец творит какое-нибудь произведение, то оно носит имя этого творца,
на нем запечатлена идея этого творца и в него переходит энергия творца.
Бездонная свобода, уходящая в ничто, вошла в
мир сотворенный, и это она выразила согласие
на миротворение.
Нет сверхмирного Бога, и не к кому апеллировать страдальцу безвинному
на свои страдания в
мире.
Христианство не знает рока, которому подчинена жизнь человека, потому что оно раскрывает Смысл, возвышающийся над
миром и управляющий
миром, к которому можно апеллировать
на страдания,
на несчастья,
на «роковое» в жизни.
«Добро», которое осуществляется в этом грешном
мире,
на этой грешной земле, всегда основано
на различении и отделении от него «зла» и «злых».
Когда Клагес видит в возникновении сознания, интеллекта, духа декаданс жизни, болезнь, он, в сущности, выражает
на языке науки и философии древнее сказание о грехопадении и утере рая, но натурализирует идею рая и думает, что он возможен в
мире падшем.
Маркион и гностики не понимали свободы и
на этом основывали свое ошибочное мнение о творении
мира злым Богом-Демиургом.
Самый факт существования человека есть разрыв в природном
мире и свидетельствует о том, что природа не может быть самодостаточной и покоится
на бытии сверхприродном.
Он справедливо восстает против этики, основанной
на телеологическом понимании
мира.
Бог выражает себя в
мире через взаимодействие с человеком, через встречу с человеком, через ответ человека
на Его слово и Его призыв, через преломление божественного начала в человеческой свободе.
На заре человечества
мир был в ином состоянии, чем наш исторический
мир.
Недопустимо переносить
на древнее, первобытное человечество наши навыки мысли, нашу психологию, нашу картину
мира.
Тогда все было иное, не похожее и
на современных дикарей, и
на современный животный
мир.
Власть в
мире народилась прежде всего как власть магическая, [
На этом очень настаивает Фрэзер, который написал книгу о магическом происхождении царской власти.] и отношения властвования — магические отношения.
Фарисеи стояли
на грани двух
миров,
на перевале от этики искупления к этике благодати.
Так совершает Евангелие прорыв из морали нашего
мира,
мира падшего и основанного
на различении добра и зла, к морали потусторонней, противоположной закону этого
мира, морали райской, морали Царства Божьего.
Поэтому христианство иначе относится к «злодеям», чем этика
мира сего, оно не допускает резкого деления людей
на две расы,
на расу «добрых» и
на расу «злых», которым так дорожат этические учения.
Но Христос понес
на себе грехи всего
мира, и Он может снять грех и простить.
Мораль Царства Божьего оказывается непохожей
на мораль
мира падшего, находящегося по сю сторону добра и зла.
Но вся жизнь
мира основана
на том, что прежде всего ищут «это все», то, что должно «приложиться», а не «Царство Божье».
Между тем понятие о чести нашего
мира основано
на том, что оскверняет человека то, что входит в уста, а не выходит из уст.
Церковь в истории пыталась обезвредить и обезопасить нравственный переворот, совершенный Евангелием, но невозможно было совсем скрыть, что мораль евангельская, мораль Христова не походит
на мораль
мира,
на мораль человеческую.
Идея ада, о которой речь еще впереди, связана с этим разделением
мира на лагерь добрых и
на лагерь злых.
Нужно подняться
на высоту, выйти из ямы эгоцентризма, чтобы увидеть
мир в истинном свете, чтобы все получило правильные очертания, чтобы увидеть горизонт.
Только христианство учит полной свободе от внешнего
мира,
на нас наступающего, нас насилующего и ранящего.
И приятие внешнего положения, выпавшего
на твою долю, должно быть истолковано как господство над внешним
миром, как победа духа.
Евангелие открывает абсолютную жизнь Царства Божьего, и в нем все оказывается непохожим
на относительную жизнь
мира.
Это есть откровение абсолютной, божественной жизни, непохожей
на грешную жизнь
мира.
Все делается необычным, непохожим
на то, чем живет
мир и чем дорожит
мир.
Мир основывает свою жизнь
на заботе и
на неустанном думании о завтрашнем дне.
Свобода, ничем не детерминированная, дает ответ
на Божий зов к творческому деланию, но она дает этот ответ в соединении с даром, с гением, полученным от Бога при творении, и с материалами, находящимися в сотворенном
мире.
Парадокс в том, что опыт аскетический погружает человека в самого себя, сосредоточивает
на собственном совершенстве и спасении, а опыт творческий отрешает человека от самого себя и направляет
на высший
мир.
Красота же есть образ творческой энергии, излучающейся
на весь
мир и преображающей
мир.
Не убий — абсолютная норма, одинаковая для всех людей, но иногда человек трагически берет
на себя вину убийства для того, чтобы убийства было меньше в
мире и чтобы величайшие ценности были сохранены и утверждены.
Бог действует
на совесть в человеке, пробуждает совесть, т. е. воспоминание о высшем, горнем
мире.
Совесть и есть та глубина человеческой природы,
на которой она не окончательно отпала от Бога, сохранила связь с Божественным
миром.
Внутренне свободу совести невозможно уничтожить никакими силами
мира, она остается, когда человека посадили в тюрьму и ведут
на казнь.
Пошлость есть окончательное водворение
на низинной плоскости, когда нет уже не только тоски по горнему
миру и священного ужаса перед трансцендентным, но нет уже и страха.
Человек, одержимый фантазмами и порождающий фантазмы, не имеет перспективы
мира, в которой все реальности стоят
на месте и находятся в соотношении, соответствующем бытию, структуре бытия.
Оно может наступить и вследствие одержимости какой-нибудь фантасмагорической идеей,
на которой человек помешался и которая нарушила равновесие, гармонию и цельность душевного
мира.
Похоть наживы и корысти и похоть сладострастия и половых наслаждений разрушительно действуют
на душевную жизнь и создают свои фантазмы, свои
миры, в которых человек живет вместо реального
мира Божьего.
В то время как любовь обращена
на личность человека,
на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не видит никакой реальности в
мире.
Злые фантазмы, творящие
мир, непохожий
на сотворенный Богом, не входят в замысел Божьего миротворения, не входят в Божью идею о человеке.
Но ложно было бы, безбожно и бесчеловечно до последнего Божьего суда разделять человечество
на два лагеря,
на людей, живущих в Божьем
мире, в бытии и воспринимающих реальности, и
на людей, живущих в
мире фантасмагорическом, в небытии и потерявших способность воспринимать реальности.
Государство принадлежит греховному
миру, и оно ни в чем не походит
на Царство Божье, где все по-иному.
Неточные совпадения
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может,
на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы!
на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот
на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв
на время всё
на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.