Неточные совпадения
Выбрасывание познания из бытия есть роковой плод рационалистического просвещения, не изжитого до
конца и не преодоленного.
Конец мудрости есть
конец философии.
Применение феноменологического метода, в сущности, никогда не остается ему до
конца верным, и только потому достигаются результаты этические и онтологические.
Человек отверг мгновение райской гармонии и целостности, возжелал страдания и трагедии мировой жизни, чтобы испытать свою судьбу до
конца, до глубины.
Этика с обеих сторон, в начале и в
конце, упирается в сферу, лежащую «по ту сторону добра и зла», в жизнь райскую и в жизнь Царства Божьего, в досознательное и сверхсознательное состояние.
И вместе с тем иррациональное начало никогда не может быть до
конца рационализировано.
Для такой точки зрения натуральное не может быть освящено, просветлено и преображено, и потому натурализм торжествует победу с другого
конца.
Вечным и непревзойдённым является лишь иудео-христианское учение о человеке как о существе, сотворенном Богом и носящем образ и подобие Творца, но и оно не раскрыло полностью и до
конца учение о человеке и не сделало всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
Школа Фрейда одинаково означает и
конец наивного идеализма, и
конец наивного материализма.
Только христианство принимает страдание и имеет до
конца мужественное отношение к страданию.
В этом
конце есть страшный суд над человеческим творчеством.
Быть до
конца личностью и личности не изменять, быть индивидуальностью и индивидуальным во всех актах своей жизни есть абсолютный нравственный императив, который формулируется парадоксально.
Это положение этика должна признать до
конца.
Пошлость приобретает эсхатологический характер, она есть один из
концов в человеческой судьбе.
И один из величайших этических императивов заключается в недопущении движения к этому
концу, в пресечении пошлости на корню.
Идеальная же, совершенная жизнь есть
конец власти человека над человеком, вообще всякой принуждающей власти, даже власти Божьей, ибо и Бог лишь для грешного мира может представляться властью.
Она означает
конец целой исторической эпохи и начало новой.
И если бы не было
конца, т. е. если бы в нашем мире была дурная бесконечность жизни, то смысла в жизни не было бы.
Смысл лежит за пределами этого замкнутого мира, и обретение смысла предполагает
конец в этом мире.
Можно было бы сказать, что в высочайших своих достижениях этика есть в большей степени этика смерти, чем этика жизни, ибо смерть обнаруживает глубину жизни и раскрывает
конец, который только и сообщает смысл жизни.
Жизнь благородна только потому, что в ней есть смерть, есть
конец, свидетельствующий о том, что человек предназначен к другой, высшей жизни.
Она была бы подлой, если бы смерти и
конца не было, и она была бы бессмысленной.
Смысл смерти заключается в том, что во времени невозможна вечность, что отсутствие
конца во времени есть бессмыслица.
Но смерть есть явление жизни, она еще по сю сторону жизни, она есть реакция жизни на требование
конца во времени со стороны жизни.
Жизнь есть непрерывное умирание, изживание
конца во всем, постоянный суд вечности над временем.
Но Апокалипсис есть
конец всякой перспективы родового, мирового бессмертия, в нем всякая тварь и все творение непосредственно поставлены перед судом вечности.
Невозможно даже утешение, что в детях своих ты будешь бессмертен и бессмертны будут дела твои, наступает
конец для всех утешений во времени.
Конец нашего мира наступает во времени, еще в нашем времени.
Но он также есть
конец нашего времени, и потому он за его пределами.
Когда наступит
конец, то времени больше не будет.
И потому мы должны парадоксально мыслить
конец мира и во времени, по сю сторону, и в вечности уже, по ту сторону.
Конец мира, как и каждого отдельного человека, есть событие и имманентное, и трансцендентное.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном времени был бесконечным, не знал
конца, то это был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во времени жизни отдельного человека.
И предчувствие наступления
конца вызывает не только тоску и ужас, но и надежду и упование на окончательное раскрытие и торжество смысла.
Гипотетически Н. Федоров прав, что человек и мир перешли бы в вечную жизнь без катастрофы
конца и страшного суда, если бы человечество объединилось братски для общего дела осуществления христианской правды и для воскрешения всех умерших.
Творческая этика призывает не к творчеству временных, преходящих, тленных благ и ценностей, способствующих забвению о смерти,
конце и суде, а к творчеству вечных, непреходящих, бессмертных благ и ценностей, способствующих победе над вечностью и подготовляющих человека к
концу.
Нельзя пассивно, в тоске, ужасе и страхе ждать наступления
конца и смерти человеческой личности и мира.
Второе пришествие Христа предполагает напряженную творческую активность человека, приготовление человека и мира к
концу, и самый
конец этот зависит от творческой активности человека и определяется положительными результатами мирового процесса.
Но борьба против ада означает не прекращение борьбы против зла, а доведение ее до
конца.
Опыт, из которого почерпнута идея вечного ада, дан в переживании человеком в субъективной сфере мучения как не имеющего
конца во времени.
И когда человеческая душа готова искать избавления от ужаса ада в смерти, она думает о смерти, которая кончится и будет
концом всего, а не о смерти бесконечной.
Из середины нашего мира, в котором все так не походит на рай, мы мыслим рай в прошлом, в начале, и в будущем, в
конце.
Человек вспоминает о рае в прошлом, в генезисе мировой жизни, он мечтает о рае в будущем, в
конце вещей, и вместе с тем с ужасом предчувствует ад.
Рай в начале, рай и ад в
конце.
Ад и есть то новое, что явится в
конце мировой жизни.
Проблеме рая, которая так мучила Достоевского, посвящены «Сон смешного человека», «Сон Версилова» и в
конце уже «Легенда о Великом Инквизиторе».
Рай в
конце мирового процесса есть совсем иной рай, чем рай в начале мирового процесса.
Рай, в котором не пробудилось еще творческое призвание человека и высшая идея о человеке еще не осуществилась, сменяется раем, в котором раскрывается до
конца творческое призвание человека и осуществляется идея человека, т. е. рай натуральный сменяется раем духовным.
И есть только один путь, который раскрыт человеку, путь верности до
конца идее «человека», путь вхождения в царство духа, в которое войдет и преображенная природа.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при
конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В
конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.