Неточные совпадения
Самая большая трудность нравственных конфликтов
жизни заключается совсем не в столкновении ясного добра с ясным злом, а в отсутствии одного,
законом данного, нравственно-должного выхода, в неизбежности каждый раз совершать индивидуальный творческий акт.
Периодически и в истории и в
жизни индивидуальной происходит восстание дионисических сил
жизни против
законов цивилизации и общества.
То, что было сознанием в
жизни древних обществ, установленные
законы, нормы, ограничения, делается потом подсознательным и существует как атавистический инстинкт.
Этика
закона не может быть индивидуальной и персоналистической, она никогда не проникает в интимную глубину нравственной
жизни личности, нравственного опыта и борений.
Этика
закона разом и в высшей степени человечна, приспособлена к человеческим нуждам и потребностям, к человеческому уровню, и в высшей степени бесчеловечна, беспощадна к человеческой личности, к ее индивидуальной судьбе и к ее интимной
жизни.
В нем человек как бы возвращается туда, откуда изошел, т. е. отрицает факт рождения, восстает против
закона родовой
жизни.
Обнаруживается коренная двойственность
закона в нравственной
жизни человечества — он обуздывает инстинкты и создает порядок, и он же вызывает инстинкты, мешающие созданию нового порядка.
Этика
закона, выработанная в эпоху абсолютного господства рода и общества над личностью, терзает личность и тогда, когда уже пробудилась личная совесть и в нее перенесен центр тяжести нравственной
жизни.
Это есть господство общества и общего с его
законами и нормами над внутренней, интимно-индивидуальной и неповторимой в своем своеобразии
жизнью личности.
Закон насилует и калечит
жизнь.
Этика
закона должна быть преодолена, творческая
жизнь личности должна быть завоевана.
Этика
закона, сама по себе взятая, интересуется добром и справедливостью, но не интересуется
жизнью, человеком, миром.
Этика
закона не знает внутреннего человека, она регулирует
жизнь внешнего человека в его отношении к обществу людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Основная линия
жизни слагалась в согласии с властью
закона.
В древних книгах, в
законах Ману, в Библии, в Талмуде, в Коране
жизнь регулирована, подчинена
закону, всюду страх нечистоты, запреты, табу, всюду перегородки и разделительные категории.
Этика
закона, как этика греха, узнается потому, что она знает отвлеченное добро, отвлеченную норму добра, но не знает человека, человеческой личности, неповторимой индивидуальности и ее интимной внутренней
жизни.
Кантовская этика
закона противополагает себя принципу эвдемонизма, счастья как цели человеческой
жизни, но под счастьем и эвдемонизм понимает отвлеченную норму добра и совсем не интересуется счастьем живой неповторимой индивидуальной человеческой личности.
Закон не только не интересуется
жизнью личности, но и не дает ей сил для осуществления того добра, которого он от нее требует.
Высушенная законническая добродетельность, лишенная благодатной и благостной энергии, дающей
жизнь в изобилии, часто встречается в христианской аскетике, которая может оказаться формой этики
закона внутри христианства.
Монашески-аскетическая вражда к
жизни, ressentiment по отношению к
жизни, есть реакция этики
закона внутри религии искупления и благодати, в ней нет силы, помогающей просветлению
жизни.
Закон морали,
закон цивилизации,
закон государства и права,
закон хозяйства и техники,
закон семьи и
закон церкви и аскезы организует
жизнь, охраняет и судит, иногда калечит
жизнь, но никогда не поддерживает ее благодатной силой, не просветляет и не преображает ее.
Господство законнической этики во всех сферах мировой
жизни есть выражение объективного
закона большего числа, т. е. необходимой организации порядка в
жизни больших масс, большой массы человечества, как и большой массы материи в
жизни природы.
Свобода же, сопротивляющаяся беспредельной власти
закона во всех сферах
жизни, есть, наоборот, выражение
закона малого числа, она прежде всего интересна для духовной аристократии, составляющей меньшинство.
Но против власти
закона над
жизнью и мыслью восстают не только духовная «аристократия», восстают и «демократические» дионисические силы
жизни.
Нравственный
закон, который человек должен свободно открыть в себе, автоматически дает свои предписания, одинаковые для всех людей и для всех случаев
жизни.
Социальная
жизнь христианского человечества в значительной степени остается во власти
закона, почти в той же мере, как
жизнь первобытного клана, поклонявшегося тотему.
Закон, без которого невозможна социальная
жизнь, дохристианского происхождения.
Поэтому христианский мир живет двойственной, дуалистической
жизнью, он живет и по
закону, и по благодати.
Тут обнаруживается все значение
закона для социальной
жизни человека.
И мы стоим перед следующим парадоксом:
закон не знает живой, конкретной, индивидуально неповторимой личности, не проникает в ее интимную
жизнь, но
закон охраняет эту личность от посягательств и насилия со стороны других личностей, охраняет независимо от того, каково направление и духовное состояние других личностей.
На сложных этических конфликтах мы видим, как
закон калечит
жизнь, когда нужно было бы предоставить ее действию благодатных сил, и как насильственная благодать калечит
жизнь, когда нужно было
закону предоставить охранение ее прав.
Уже поэтому
жизнь человека не может быть целиком подчинена
закону.
Для всякого чуткого человека ясно, что невозможно довольствоваться
законом, что добро законническое не разрешает проблемы
жизни.
Евангельская этика основана на бытии, а не на норме, она
жизнь предпочитает
закону.
Этика
закона ограничивает и регулирует
жизнь, но не может быть источником
жизни.
Но благодатная евангельская мораль раскрывается в потрясениях
жизни, в важных и значительных событиях, к которым
закон неприменим.
Но для необыкновенных, катастрофических положений
жизни, когда только и раскрывается глубина
жизни,
закон оказывается совершенно неприменимым и суд его ничтожным.
Настоящая
жизнь лежит по ту сторону
закона.
Страдание есть глубочайшая сущность бытия, основной
закон всякой
жизни.
Но мы живем в двух планах, под
законом и под благодатью, в порядке природном и в порядке духовном, и в этом безмерная трудность и сложность
жизни христианина в мире.
Ибо в Царстве Божьем и в совершенной божественной
жизни нет ни государства, ни хозяйства, ни семьи, ни науки, нет никакого быта, стоящего под знаком
закона.
В основе
жизни лежит энергия, а не
закон.
И христианская этика долго не понимала значение индивидуального, ей нравственная
жизнь представлялась подчиненной общеобязательному
закону.
И человеческая личность есть верховная ценность не потому, что она является носителем общеобязательного нравственного
закона, как у Канта, а именно потому, что она есть Божья идея и Божий образ, носитель божественного начала
жизни.
Жизнь, в сущности, никогда не может протекать исключительно по
закону, люди всегда воображают себе иную, лучшую, более прекрасную и свободную
жизнь, воображают ее себе и реализуют возникшие образы.
Но самое совершенное исполнение
закона не есть образ совершенной
жизни.
Не имеющие воображения думают, что никакой лучшей
жизни не может быть и не должно быть, а есть лишь неизменный порядок
жизни, в котором должен осуществляться
закон, сам по себе неизменный.
Этика
закона запрещает человеку воображать себе лучший мир и лучшую
жизнь, она приковывает человека к данному миру, к обыденности, социально организованной, и повсюду ставит свои запреты, свои табу.
Но этика творчества порывает с миром обыденности и не хочет знать законнических запретов, она противопоставляет «образ» высшей
жизни «
закону» данной
жизни.
Добро есть цель
жизни, т. е. норма,
закон, который мы должны исполнять.
Неточные совпадения
Я был рожден для
жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой
закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю
жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а
закон.
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду не смеявшийся во всю
жизнь свою и только что показавший перед тем народу кулак, и тот по неизменным
законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
— Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить [Пробавить — поддержать.]
жизнь? Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, которые запрещены
законом, все может тогда пойти в снедь.
— Что же это: врожденная неспособность вследствие
законов природы, — говорил он, — или недостаток подготовки, воспитания?.. Где же эта симпатия, не теряющая никогда естественной прелести, не одевающаяся в шутовский наряд, видоизменяющаяся, но не гаснущая? Какой естественный цвет и краски этого разлитого повсюду и всенаполняющего собой блага, этого сока
жизни?