Неточные совпадения
Сама критическая гносеология, претендовавшая стать над
жизнью и бытием, была явлением
жизни европейского культурного
человека.
Именно математическая физика, самая совершенная из наук, дальше всего отстоит от тайн бытия, ибо тайны эти раскрываются только в
человеке и через
человека, в духовном опыте и духовной
жизни.
Человек же погружен в
жизнь, в первожизнь, и ему даны откровения о мистерии первожизни.
Познание
человека в нашем мировом эоне есть уже изгнание из рая, утеря райской
жизни.
Но учение о
жизни, ее смысле, ее целях и ценностях есть неизбежное учение о
человеке.
Роль социальности в нравственной
жизни так велика, что
люди принимают за явление нравственного порядка то, что есть лишь явление порядка социального, социальные нравы и обычаи.
Человек может производить оценки, может видеть истину, добро, красоту лишь как существо, возвышающееся над потоком природно-исторической и душевной
жизни.
Богу боятся приписать внутренний трагизм, свойственный всякой
жизни, динамику, тоску по своему другому, по рождению
человека, но нисколько не боятся приписать гнев, ревность, месть и пр. аффективные состояния, которые считаются предосудительными для
человека.
Парадокс в том, что свобода
человека, без которой нет творчества и нет нравственной
жизни, не от Бога и не от тварной природы.
Рай представляется блаженной
жизнью, в которой космос был в
человеке, а
человек был в Боге.
В раю не все было открыто
человеку и незнание было условием райской
жизни.
Человек отверг мгновение райской гармонии и целостности, возжелал страдания и трагедии мировой
жизни, чтобы испытать свою судьбу до конца, до глубины.
И
человек предпочел горечь различения и смерть райской
жизни в невинности и незнании.
Но в невинной райской
жизни, в которой
человек питался с древа
жизни и не подходил к древу познания, отношение между Творцом и творением раскрывалось в аспекте Бога-Отца.
Если бы
человек остался в райской пассивности и райской невинности, непосредственной стихийности и бессознательности, т. е. в стадии
жизни божественно-природной, он не познал бы Христа и не достиг обожения.
Генезис духа, генезис сознания, различение и оценка вызывает страх, ужас, страх безотчетный и беспричинный, страх перед тайной божественной
жизни, от которой
человек отпал.
Но также можно сказать, что несоединимо со свободой и нравственной
жизнью и учение Гартмана об идеальных ценностях, которые
человек должен свободно реализовать в мире.
Творческий акт
человека в природе имеет космогоническое значение и означает новую стадию
жизни космической.
Согласно классической протестантской антропологии грехопадение совершенно извратило и уничтожило человеческую природу, помрачило разум
человека, лишило его свободы и поставило всю его
жизнь в зависимость от благодати.
Шелер установил четыре типа антропологических учений: 1) еврейско-христианский, творение
человека Богом и грехопадение; 2) антично-греческий,
человек, как носитель разума; 3) естественнонаучный,
человек, как продукт эволюции животного мира; 4) теория декаданса, возникновение сознания, разума, духа как биологический упадок, ослабление
жизни.
Биологически
человек не отличается от животного, он отличается от него лишь по принципу, стоящему выше
жизни, по принципу духа.
Личность и есть образ и подобие Божье в
человеке, и потому она возвышается над природной
жизнью.
По Шелеру,
человек есть существо, которое возвышается над собой и над всей
жизнью.
Основным для него является противоположение не
человека и животного, а личности и организма, духа и
жизни.
Поразительно, что в XIX и XX веках
человек позволил убедить себя в том, что он получил свою нравственную
жизнь, свое различение между добром и злом, свою ценность целиком от общества.
Нравственная
жизнь переплетается с
жизнью социальной, и нравственный опыт
человека имеет социальное значение.
Пол, расколовший андрогинный образ
человека, обрекает
человека на смерть, на дурную бесконечность
жизней и смертей.
Ужасом пола и энергией половой полярности поражено все существо
человека, его мышление и его чувства, его творчество и его нравственное сознание не меньше, чем
жизнь его организма.
Человек есть существо больное, с сильной подсознательной
жизнью, и потому психопатологии принадлежит решающее о нем слово, хотя и не самое последнее.
Обратившись к изучению подсознательного, мы находим там libido, с рождения присущее
человеку, и неудовлетворенное половое влечение, находим постоянно терпящее поражение в
жизни стремление к преобладанию и власти, находим ressentiment, больное самолюбие, всю
жизнь получающее уколы, порождающее обиду и зависть.
Человек сплошь и рядом вымещает на невинных
людях то, что
жизнь его не удалась так, как бы он хотел, что подсознательное его влечение не реализовалось и оказалось вытесненным.
В сознании
человека мы встречаемся с ложным истолкованием
жизни бессознательного, и ложь эту не так легко разоблачить.
Человек может быть в сравнительной гармонии с окружающим миром не потому, что он менее греховен и лучше, а потому, что в нем менее пробудилась духовная
жизнь и он менее тоскует по иной
жизни, что он слишком закрыт в известном кругу и подавлен окружающим миром до совершенного довольства им.
Люди дисгармонического темперамента нередко бывают
людьми более внутренними и углубленными, и их меланхолический темперамент свидетельствует о их тоске по иной
жизни, иным мирам.
Человек очень часто примыкает к тому или иному идеологическому направлению совсем не по прямым, чистым и бескорыстным мотивам, слишком часто в этом можно найти какое-нибудь ressentiment, неудачи в
жизни, счеты с собой или другими.
Школа Фрейда подтверждает ту истину, которую когда-то философски высказал Вл. Соловьев:
человек сходит с ума, жертвует интеллектом вследствие невозможности разрешить нравственные конфликты и задачи
жизни.
Неверно старое понимание воли как одного из элементов душевной
жизни, через который
человек совершает выбор между добром и злом и делается ответственным за зло.
Телеологическая точка зрения, соединенная с учением о свободе воли, может быть формулирована так:
человек должен подчинить свою
жизнь поставленной ему верховной цели и ей иерархически подчинить все остальные нижепоставленные цели, свобода же воли дает ему возможность подчинить свою
жизнь этому верховному благу.
Нравственное достоинство
человека и нравственная его свобода определяются совсем не целью, которой он подчиняет свою
жизнь, а источником, из которого вытекает его нравственная
жизнь и деятельность в мире.
Нравственное благо дается
человеку не как цель, а как внутренняя сила, освещающая его
жизнь.
Человек есть существо, действующее не по целям, а в силу заложенной в нем творческой свободы и энергии и благодатного света, озаряющего его
жизнь.
Значение
человека в
жизни и его власть над
жизнью определяется присутствием в
человеке безличного, нечеловеческого начала, иерархического принципа.
Но древний
человек и древняя
жизнь были безмерно таинственнее и загадочнее, чем это представляется антропологам и социологам.
Древний
человек очень ощущал власть умерших над
жизнью, и этот ужас перед умершими, перед миром подземным был безмерно глубже беззаботности и легкости современного
человека относительно мира умерших.
В нем
человек как бы возвращается туда, откуда изошел, т. е. отрицает факт рождения, восстает против закона родовой
жизни.
Она организует
жизнь среднего
человека, человеческих масс, и от нее совершенно ускользает качественно возвышающаяся творческая человеческая индивидуальность.
Этика закона, сама по себе взятая, интересуется добром и справедливостью, но не интересуется
жизнью,
человеком, миром.
Этика закона не знает внутреннего
человека, она регулирует
жизнь внешнего
человека в его отношении к обществу
людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Этика закона, как этика греха, узнается потому, что она знает отвлеченное добро, отвлеченную норму добра, но не знает
человека, человеческой личности, неповторимой индивидуальности и ее интимной внутренней
жизни.
Нравственный закон, который
человек должен свободно открыть в себе, автоматически дает свои предписания, одинаковые для всех
людей и для всех случаев
жизни.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Он окурил упоительным куревом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв печальное в
жизни, показав им прекрасного
человека.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее
человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те
люди; вот хоть и моя
жизнь, что за
жизнь? так как-то себе…