Вопрос о правде и лжи нравственной
жизни становится тут совсем в иной плоскости, чем, напр., у Канта, который не допускает самой невинной лжи во имя спасения жизни людей и впадает в законнический педантизм.
Неточные совпадения
Сама критическая гносеология, претендовавшая
стать над
жизнью и бытием, была явлением
жизни европейского культурного человека.
Но современный познающий, поставивший себя вне-бытия, не может
стать предметом познания, ибо предметом познания может быть лишь бытие, в бытие же он не входит и не хочет войти, не хочет, чтобы познание его было актом в бытии, в
жизни.
«
Жизнь» может
стать для нас символом высшей ценности, высшего добра, но и сама ценность, само добро есть символ подлинного бытия, и само бытие есть лишь символ последней тайны.
И нравственная
жизнь человека и ныне еще раздирается между нравственными понятиями и оценками, образовавшимися, когда господствовал род и был субъектом нравственной
жизни, и нравственными понятиями и оценками, образовавшимися, когда поднялась личность и
стала субъектом нравственной
жизни.
Нельзя ждать благодатного перерождения общества, чтобы
жизнь человека
стала выносимой.
Но христианскому человечеству было непосильно провести ее в
жизнь, ибо это значило бы
стать «по ту сторону добра и зла», которыми живет мир.
Если так понять Евангелие, то оно
становится враждебным
жизни и несоединимым с
жизнью.
Смирение может
стать не только враждебным творчеству, но и враждебным нравственной
жизни человека.
Идеи правды, истины, красоты должны перестать быть нормами и правилами
жизни и
стать энергиями
жизни, внутренним, творческим огнем в человеке.
Человек, стремящийся к осуществлению какой-нибудь утопической идеи во что бы то ни
стало, может быть бескорыстным и руководиться мотивами, которые признаются нравственными, — он стремится к совершенной
жизни, но он все же эгоцентрик и может
стать нравственным идиотом, потерять различие между добром и злом.
Единственный «дальний», который
становится «ближним», есть живой Бог, и Он требует любви к «ближнему», соединяя в богочеловеческой
жизни любовь к Богу и любовь к человеку.
Есть два вопроса: вопрос о предупреждении войны, о борьбе за духовный и социальный строй
жизни, при котором война будет невозможной, и вопрос об отношении личности к войне, когда она уже началась и
стала роком.
Душа
становится расположенной перейти к сумеречному и грезящему полу-бытию, полу-жизни.
И для него понятно
стало, что нельзя искать Царства Божьего и совершенной
жизни из страха ада, что страх ада есть болезненный аффект, мешающий достигнуть совершенства и работать для Царства Божьего, лишающий всю
жизнь человека нравственного значения.
Хозяин между тем на ярмарку собрался, // Поехал, погулял — приехал и назад, // Посмотрит —
жизни стал не рад, // И рвёт, и мечет он с досады:
Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, улеглись и порывы; кривизны
жизни стали понятны, выносились терпеливо и бодро, а жизнь все не умолкала у них.
Волны моря бессознательной
жизни стали уже сходиться над его головой, как вдруг, — точно сильнейший заряд электричества был разряжен в него, — он вздрогнул так, что всем телом подпрыгнул на пружинах дивана и, упершись руками, с испугом вскочил на колени.
— Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть и посрамленный своими пороками, но все же штабс-капитан. Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины
жизни стал говорить словоерсами. Словоерс приобретается в унижении.
Неточные совпадения
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда как утро весела, // Как
жизнь поэта простодушна, // Как поцелуй любви мила, // Глаза как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий
стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
И трудолюбивая
жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно
стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в
жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то
становился ему скучным разумный возраст человека.
Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не признаёт современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной
жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт современный суд, что высокий восторженный смех достоин
стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха!
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю
жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.