Неточные совпадения
«
Жизнь» есть высшее благо
и верховная ценность, «добро» есть все, что доводит «
жизнь» до максимума, «зло» есть все, что умаляет «
жизнь»
и ведет к
смерти и небытию.
И человек предпочел горечь различения
и смерть райской
жизни в невинности
и незнании.
Пол есть источник
жизни и источник
смерти.
Пол потому всеобъемлющ по своему значению, что он объясняет не только
жизнь, но
и смерть.
Ужас перед полом есть ужас перед
жизнью и перед
смертью в нашем грешном мире, ужас от невозможности никуда от него укрыться.
Есть не одно, а два страдания — есть страдание светлое
и искупляющее, страдание к
жизни,
и есть страдание темное
и адское, страдание к
смерти.
Он страдает от ниспосланных ему испытаний, от ударов, которые ему наносит
жизнь, от
смерти, болезни, нужды, измены, одиночества, разочарования в людях
и пр.,
и пр.
И наступление Царства Божьего есть окончательная победа над страхом, над страхом
жизни и страхом
смерти.
Из страха
смерти человек перестает реально воспринимать
жизнь и реально к ней относиться.
Человек, одержимый страхом
смерти, целиком находится по сю сторону
жизни, в этом мире,
и не способен уже испытывать трансцендентного ужаса перед тайной
смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной
жизни и дрожит за нее.
Неодухотворенная, неосмысленная
и непросветленная любовь родителей к детям, даже любовь к друзьям, к близким может нести с собой разрушение личности
и жизни, может сеять семя
смерти.
Страдание бывает двоякое — страдание к
жизни и страдание к
смерти, возвышающее
и очищающее страдание
и страдание унижающее
и раздавливающее.
Древние, жестокие, воинственные инстинкты человека перерабатываются в благородство породы, в мужественное отношение к
жизни и бесстрашие перед
смертью, в готовность всегда поставить честь
и верность выше
жизни.
Закон, который приговорил к
смерти Сократа, а потом
и Иисуса Христа, не может уже почитаться компетентным решать
жизнь и судьбу людей, он должен быть скромнее.
Этически нельзя желать революции, как нельзя желать
смерти, желать можно лишь положительного творчества лучшей
жизни, лишь положительного осуществления максимальной правды в
жизни, лишь духовно-социального обновления
и возрождения.
Смерть есть самый глубокий
и самый значительный факт
жизни, возвышающий самого последнего из смертных над обыденностью
и пошлостью
жизни.
И только факт
смерти ставит в глубине вопрос о смысле
жизни.
Жизнь в этом мире имеет смысл именно потому, что есть
смерть,
и если бы в нашем мире не было
смерти, то
жизнь лишена была бы смысла.
Смерть — предельный ужас
и предельное зло — оказывается единственным выходом из дурного времени в вечность,
и жизнь бессмертная
и вечная оказывается достижимой лишь через
смерть.
Можно было бы сказать, что в высочайших своих достижениях этика есть в большей степени этика
смерти, чем этика
жизни, ибо
смерть обнаруживает глубину
жизни и раскрывает конец, который только
и сообщает смысл
жизни.
Но между
жизнью во времени
и жизнью в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь путем
смерти, путем ужаса разрыва.
Смерть есть не только бессмыслица
жизни в этом мире, тленность ее, но
и знак, идущий из глубины, указующий на существование высшего смысла
жизни.
Не низменный страх, но глубокая тоска
и ужас, который вызывает в нас
смерть, есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но
и глубине, не только обыденности
жизни во времени, но
и вечности.
Жизнь есть постоянная борьба со
смертью и частичное умирание человеческого тела
и человеческой души.
Смерть внутри нашей
жизни порождается невозможностью вместить полноту во времени
и в пространстве.
В пространстве
и времени, не вмещающих полноты, обрекающих на разрывы
и расставания, всегда в
жизни торжествует
смерть,
и смерть говорит о том, что смысл лежит в вечности, в полноте, что
жизнь, в которой восторжествует смысл, не будет знать разрыва
и расставаний, не будет знать тления
и умирания человеческих чувств
и мыслей.
Мы имеем в
жизни опыт
смерти, хотя
и не окончательный.
И вместе с тем вечность достигается лишь путем прохождения через
смерть,
и смерть есть участь всего живущего в этом мире,
и, чем сложнее
жизнь, чем выше уровень
жизни, тем более ее подстерегает
смерть.
Можно даже сказать, что мир осуществил бы свой безбожный замысел бесконечной (не вечной)
жизни, если бы не было Бога, но так как есть Бог, то этот замысел неосуществим
и кончается
смертью.
В кресте
смерть преображается
и ведет к
жизни, к воскресению.
И вся
жизнь этого мира должна быть проведена через
смерть, через распятие.
Смерть не окончательна,
и не ей принадлежит последнее слово, когда она принимается как момент мистерии
жизни.
Дело Христа в мире есть прежде всего победа над
смертью и уготовление воскресения
и вечной
жизни.
И как это ни страшно признать, но значительность
жизни связана со
смертью и она раскрывается лишь перед лицом
смерти.
Нравственная значительность человека проявляется в испытании
смерти,
смерти, которой полна
и самая
жизнь человека.
И вместе с тем борьба со
смертью во имя вечной
жизни есть основная задача человека.
Основной принцип этики может быть формулирован так: поступай так, чтобы всюду во всем
и в отношении ко всему
и ко всем утверждать вечную
и бессмертную
жизнь, побеждать
смерть.
Любовь ко всему живущему, ко всякому существу, превышающая любовь к отвлеченной идее,
и есть борьба со
смертью во имя вечной
жизни.
Борьба со
смертью во имя вечной
жизни требует такого отношения к себе
и к другому существу, как будто ты сам
и другой человек может в любой момент умереть.
Жизнь не в слабости своей, а в своей силе, напряженности
и преизбыточности тесно связана со
смертью.
Слишком дорожащий
жизнью и избегающий
смерти бежит от рока любви, жертвует ею во имя иных задач
жизни.
В любви эротической дана высшая точка напряжения
жизни,
и она же влечет к гибели
и смерти в мире.
Но победа рождения над
смертью не хочет знать личности, ее судьбы
и ее упований, она знает лишь
жизнь рода.
С точки зрения такого учения о бессмертии совсем оказывается ненужной борьба за вечную
жизнь со
смертью и тлением.
Материализм, позитивизм
и т. п. учения примиряются со
смертью, узаконяют
смерть и вместе с тем стараются забыть о ней, устраивая
жизнь на могилах покойников.
Христианство учит о воскресении, о победе над
смертью для всякой
жизни, для всего тварного мира,
и этим оно бесконечно выше
и могущественнее греческого учения о бессмертии, обрекающего значительную часть мира на тление
и смерть.
Два русских религиозных мыслителя высказали замечательные мысли о
смерти и жизни, мысли полярно противоположные.
Рождение
и смерть — самое серьезное
и глубокое в
жизни,
и в опыте рождения,
и в опыте
смерти приоткрывается божественное.
Но трагическая проблема
смерти есть проблема личности, а не рода,
и она переживается со всей остротой, когда личность переживает себя
и сознает себя подлинным бытием
и носителем
жизни.
Никакая цветущая
жизнь вновь рожденных грядущих поколений не снимает
и не преодолевает нестерпимого трагизма
смерти хотя бы одного живого существа.
Неточные совпадения
Почтмейстер вдался более в философию
и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи»
и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о
жизни,
смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист в словах
и любил, как сам выражался, уснастить речь.
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей
жизни на большой дороге; следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только
смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек
и сожалений.
— Н… нет, видел, один только раз в
жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел,
и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою
смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел
и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Одна
смерть и сто
жизней взамен — да ведь тут арифметика!
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к
смерти, за час до
смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале,
и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение
и вечная буря, —
и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю
жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!