Неточные совпадения
Не страх наказания и
ада, а бескорыстная и отрешенная любовь к Богу и божественному
в жизни, к правде и совершенству, к положительной ценности должна быть признана положительным нравственным мотивом.
Все, что делает человек из страха
ада, а не из любви к Богу и к совершенной
жизни, лишено всякого религиозного значения, хотя
в прошлом этот мотив был наиболее использован для религиозной
жизни.
Ад объективированный, как особая сфера вечной
жизни, совершенно нетерпим, немыслим и просто несоединим с верой
в Бога.
Ад есть отрицание вечности, невозможность войти
в вечную
жизнь и приобщиться к вечности.
«Злые» оттесняются
в ад, они оттесняются
в ад еще
в этой
жизни,
в этом времени.
Рай невозможен для меня, если близкие мои, родные мне или даже просто люди, с которыми мне приходилось быть вместе
в жизни, будут
в аду, если
в аду будут Бёме, как «еретик», Ницше, как «антихрист», Гёте, как «язычник», и грешный Пушкин.
Страх
ада, которым пытаются подогреть религиозную
жизнь, есть частичное переживание самого
ада, есть вхождение
в мгновение,
в котором раскрывается
ад.
И потому те, которые ставят религиозную
жизнь в зависимость от запугиваний
адом, ставят ее
в зависимость от вхождения
в ад, толкают душу
в ад.
Я сам для себя могу создавать себе
ад и, увы, слишком много
в жизни делаю, чтобы создавать его.
Человек вспоминает о рае
в прошлом,
в генезисе мировой
жизни, он мечтает о рае
в будущем,
в конце вещей, и вместе с тем с ужасом предчувствует
ад.
Ад и есть то новое, что явится
в конце мировой
жизни.
И потусторонняя вечная
жизнь,
в которой не будет разделения на рай и
ад, на царство добрых и на царство злых, сохраняет заботу и тяготу, не дает покоя, совершенной цельности, совершенной радости.
Рай и
ад есть духовная
жизнь человека, и они раскрываются
в глубине духа.
Когда это добро проецируется
в вечную
жизнь, оно создает
ад.
Ад и есть перенесение на веки веков нашей посюсторонней
жизни в жизнь вечную.
Дуалистическое решение целиком находится
в пределах различения добра и зла, порожденного грехопадением, и проецирует его
в вечную
жизнь, как
ад и рай.
Неточные совпадения
Господь не «уснул» только, как Лазарь (или дочь Иаира), но Он до конца вкусил смерть, сошел во
ад, прошел все грани загробной
жизни в тридневное свое пребывание
в недрах земли.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до
ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной
жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем
в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают
в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Для такого отравленного бытия, не имеющего
в себе положительной силы бессмертия,
жизни вечной
в Боге, пассивное бессмертие, т. е. простое отсутствие смерти, было бы величайшим бедствием,
адом на земле.
Ибо хотя «князь мира сего» посрамлен, и власть его надломлена, но он еще владеет миром; «ветхий
Адам»
в недрах своего существа уже замещен «новым», но он еще живет
в нас; смерть, «последний враг», уже побеждена светом Христова Воскресения, но она по-прежнему еще косит жатву
жизни; тварь все еще стенает, ожидая своего избавления, и весь мир томится и страждет от смешения и противоборства добра и зла.
И воскресение, и Страшный суд распространяются на все человечество, как знавшее, так и не знавшее Христа
в земной
жизни (здесь тайна проповеди во
аде — ср. 1 Петр.