Этика Канта есть законническая этика потому, что она интересуется общеобязательным нравственным законом, нравственно-разумной природой человека, одинаковой у всех, и совершенно не интересуется самим
живым человеком, его нравственным опытом, его духовной борьбой, его судьбой.
Неточные совпадения
Между тем как основной вопрос познания есть вопрос об отношении между трансцендентальным сознанием или гносеологическим субъектом и
человеком,
живой и конкретной человеческой личностью.
Мне, как
живому конкретному существу, как
человеку, поставившему себе дерзновенную задачу познавать, нисколько не легче от того, что существует трансцендентальное сознание, что в нем есть a priori, что скептицизм и релятивизм в этой внечеловеческой сфере побеждены извечно.
Вот я и спрашиваю, в чем благодатное, просветляющее действие трансцендентального сознания гносеологического субъекта или мирового духа на
человека, на
живую, конкретную личность, как раскрывается сила и прочность познания в
человеке, и притом в данном
человеке, а не в сфере внечеловеческой.
Человек не может творить
живого существа, личность.
Если бы
человек мог творить
живые существа, то эти
живые существа не были бы Божьим творением и не имели бы в себе образа и подобия Божьего.
Ей интересен не
человек, не
живое существо с его радостями и страданиями, а данная
человеку отвлеченная норма добра.
Тип моралиста есть тип законника, не желающего знать индивидуального
человека, личности,
живого существа.
В основе христианства лежит не отвлеченная и всегда бессильная идея добра, которая неизбежно является нормой и законом по отношению к
человеку, а
живое существо, личность, личное отношение
человека к Богу и ближнему.
Так и должно быть, если
человек,
живое существо выше «субботы», отвлеченной идеи добра.
[Очень тонкие есть замечания в книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в своих нравственных актах любовью к добру, а не к
человеку, к
живым существам и значит практиковать этику, противоположную христианской, евангельской, быть фарисеем и законником.
Но так же как в христианстве начинают побеждать законники и фарисеи, и «суббота», отвлеченная идея добра, ставится выше
человека,
живого существа, так же и в гуманизме побеждают свои законники и фарисеи, и отвлеченная идея блага человечества или прогресса человечества ставится выше
человека,
живого существа.
«Добрые дела» начинают понимать не как проявление любви к Богу и к ближнему, к
живому существу, не как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое
человек получает награду в будущей жизни.
Так как в основании этой своеобразной морали лежит отношение к
человеку, к
живому существу, к личности, а не к отвлеченному добру, то она носит в высокой степени динамический характер.
Фанатик всегда «идеалист» в том смысле, что «идея» для него выше
человека,
живого существа, и он готов насиловать, истязать, пытать и убивать
людей во имя «идеи», все равно, будет ли это «идеей» Бога и теократии или справедливости и коммунистического строя.
Но в действительности фанатик веры есть
человек, одержимый своей идеей и в нее верующий беззаветно, а вовсе не
человек, находящийся в общении с
живым Богом.
Есть волевые токи и энергия, которые насилуют души
людей и даже убивают души, оставляя тело
живым.
Христианство укрепилось и победило через аскетическое отношение к космической жизни, через отталкивание от природного и тварного, хотя бы то был природный, тварный
человек, и совсем не выработало этики любви к космическому, к тварному, ко всему
живому.
Живой, личный Бог не требует себе человеческих жертвоприношений, он требует, чтобы любовь к Нему была вместе с тем и любовью к
людям, к ближнему, милостью к твари.
Поэтому невозможно жертвовать любовью к
живым существам, к личностям во имя любви к
человеку, к человечеству как отвлеченной идее.
Единственный «дальний», который становится «ближним», есть
живой Бог, и Он требует любви к «ближнему», соединяя в богочеловеческой жизни любовь к Богу и любовь к
человеку.
И отвлеченная любовь к
человеку не должна быть отрицанием любви к «ближнему», к встречающимся в жизни
живым существам.
Нас попросили отдохнуть и выпить чашку чаю в ожидании, пока будет готов обед. Ну, слава Богу! мы среди
живых людей: здесь едят. Японский обед! С какой жадностью читал я, бывало, описание чужих обедов, то есть чужих народов, вникал во все мелочи, говорил, помните, и вам, как бы желал пообедать у китайцев, у японцев! И вот и эта мечта моя исполнилась. Я pique-assiette [блюдолиз, прихлебатель — фр.] от Лондона до Едо. Что будет, как подадут, как сядут — все это занимало нас.
Неточные совпадения
Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока
человек,
живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.
— Да как сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье
людей — кто что ни говори, есть как бы
живая книга, вторая наука.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя, ибо, — не говоря уже о пользе в геморроидальном отношении, — видеть свет и коловращенье
людей — есть уже само по себе, так сказать,
живая книга и вторая наука.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; потому что, точно, не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье
людей… кто что ни говори, есть, так сказать,
живая книга, та же наука.
Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению,
человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях
живой; но что он не ручается за то, что случится вперед, что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.