Неточные совпадения
Человек бескорыстно стремится к насилию, к власти, к преобладанию, к
жестокости, к сладострастию и разрушает себя.
Инстинкт в нравственной жизни
человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от
человека архаического, в нем говорит древний ужас и страх, рабство и суеверие,
жестокость и звериность, и в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней силе
человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии жизни.
Человек стал более сострадателен, чем прежде, он не выносит уже
жестокости былых времен, он по-новому жалостлив ко всякой твари, не только к
людям, к самому последнему из
людей, но и к животным и ко всему живущему.
Наряду с этим действуют в современном
человеке и другие инстинкты, инстинкты рабства и
жестокости, и обнаруживается творческое бессилие, переходящее в отрицание творчества и насилие над ним.
Когда
человек стал одержим и допустил власть над собой болезненного самолюбия, честолюбия, зависти, ревности, сладострастия, болезненного эротизма, корыстолюбия, скупости, ненависти и
жестокости, то он находится в мире фантазм, и реальности не предстают уже ему в соответствии со структурой бытия.
Современный цивилизованный
человек не выносит
жестокости, страданий и боли и жалостливее
людей прошлых эпох не только потому, что нравственно и духовно выше
людей прошлых эпох.
Человек принужден делать выбор, в выборе же всегда есть
жестокость.
И отрицание развода, которое с особенной настойчивостью проводит католическая церковь, есть одна из самых больших
жестокостей в жизни
людей, принуждающих жить во лжи, в лицемерии, в насилии, в профанации самых интимных человеческих чувств.
В самом деле, выражаются иногда про «зверскую»
жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток.
Ужасны были, очевидно, невинные страдания Меньшова — и не столько его физические страдания, сколько то недоумение, то недоверие к добру и к Богу, которые он должен был испытывать, видя
жестокость людей, беспричинно мучающих его; ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем неповинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело.
А смерть наваливается все плотнее. Ивану Ильичу кажется, что его с болью суют куда-то в узкий и глубокий черный мешок, и все дальше просовывают и не могут просунуть. Он плачет детскими слезами о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о
жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога.
О, где ты, волшебный мир, Шехеразада человеческой жизни, с которым часто так неблагосклонно, грубо обходятся взрослые люди, разрушая его очарование насмешками и преждевременными речами! Ты, золотое время детского счастия, память которого так сладко и грустно волнует душу старика! Счастлив тот, кто имел его, кому есть что вспомнить! У многих проходит оно незаметно или нерадостно, и в зрелом возрасте остается только память холодности и даже
жестокости людей.
Неточные совпадения
— «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на это отец, — да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в
жестокости; а
человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой.
Разумеется, — сказал он мрачно, — это одна из этих фарисейских
жестокостей, на которые способны только эти
люди без сердца.
В карете гостиницы, вместе с двумя немыми, которые, спрятав головы в воротники шуб, явно не желали ничего видеть и слышать, Самгин, сквозь стекло в двери кареты, смотрел во тьму, и она казалась материальной, весомой, леденящим испарением грязи города, крови, пролитой в нем сегодня, испарением
жестокости и безумия
людей.
Жестокость войны,
жестокость нашей эпохи не есть просто
жестокость, злоба, бессердечие
людей, личностей, хотя все это и может быть явлениями сопутствующими.
Но в отношении к жизни русской интеллигенции, да и вообще русских
людей есть как бы преобладание женственного, господства чувства женственного сострадания, женственных «частных» оценок, женственного отвращения к истории, к
жестокости и суровости всего исторического, к холоду и огню восходящего ввысь духа.