Неточные совпадения
Когда я говорю, что первичным является бытие,
то я говорю не о
том бытии, которое уже рационализовано и выработано категориями разума, как
то мы видим в старой онтологии, а о первожизни, предшествующей всякой рационализации, о бытии
еще темном, хотя темность эта не означает ничего злого.
Трагедия философского познания в
том, что, освободившись от сферы бытия более высокой, от религии, от откровения, оно попадает в
еще более тяжкую зависимость от сферы низшей, от положительной науки, от научного опыта.
Загадочность и противоречивость человека определяются не только
тем, что он есть существо, упавшее с высоты, существо земное, сохранившее в себе воспоминание о небе и отблеск небесного света, но
еще глубже
тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, меонической свободы.
И если человек находится в гармонии с нормами и законами цивилизации и социальности, если он даже сам их создает и поддерживает,
то это
еще не значит, что эта норма и закон овладели его бессознательным.
Но он страдает
еще от бунта и возмущения против страданий жизни, страдает от
того, что не хочет выносить страдания, что проклинает страдание.
Когда человек вступил на путь самоусовершенствования, все равно католического, православного, толстовского, йогического, теософического и
еще какого-либо,
то он может оказаться потерянным для творчества.
Она совсем не знает
того, что добро творится, что в каждом неповторимо индивидуальном нравственном акте творится новое добро, не бывшее
еще в мире, которое является изобретением совершающего нравственный акт.
Подобно
тому как в атоме скована огромная и страшная энергия и она может быть обнаружена лишь через разложение атома (возможность этого разложения
еще не найдена), так и в человеческой монаде скована огромная и страшная энергия, и она может быть обнаружена через расплавление сознания и снятие его границ.
Если трагедия любви возникла от столкновения ценности любви с социальными институтами, связывающими человека, с порабощающей волей родителей, с невозможностью развода, с боязнью общественного мнения и пр.,
то это не есть
еще чистая и вечная стихия трагического.
Но если его реально-духовно, внутренне, онтологически не существует,
то дай возможность свободному выявлению многообразия, свободному исканию
еще не найденной единой истины.
Государство
еще может признать отвлеченное субъективное право человека и гражданина, да и
то неохотно, но никогда не признает индивидуальных, неповторимых, единичных, качественно своеобразных прав отдельной человеческой личности с ее индивидуальной судьбой.
Проблема
еще усложняется
тем, что в разные исторические периоды она по-разному ставится.
Если человек не обладает специальными дарами, призывающими его к творческому труду высшего качества,
то возвышение и освобождение этого человека не может быть основано на зависти его к другому человеку, труд которого творческий, — зависть может
еще более поработить человека и унизить его.
Сложность социального вопроса как вопроса духовного
еще в
том, что должно всемерно стремиться к улучшению положения масс и к увеличению социального значения труда, но не должно допускать господства масс над человеческой личностью, власти количества над качеством, преобладания ценностей материальных над ценностями духовными.
И из абсолютной христианской правды о богатстве и бедности, раскрывающей Царство Божье, одинаково нельзя сделать ни
того вывода, что «бедные», завистливые и мстительные, должны уничтожать «богатых», ни
еще менее
того вывода, что не нужно социально улучшать положение «бедных» и ограничивать власть «богатых».
Тоска и ужас вызываются не только
тем, что кончается и умирает дорогое нам, к чему мы привязаны, но в большей степени и
еще глубже
тем, что разверзается бездна между временем и вечностью.
И
еще более радикальная задача, чем задача воскрешения умерших, поставленная Н. Федоровым, есть задача победы над адом, освобождение из ада всех
тех, которые испытывают «вечные» адские муки, победа над адом не только для себя, но и для всей твари.
Императору Юстиниану было мало временных мук на этом свете, ему нужны были
еще вечные муки на
том свете.
Достоевский не может примириться ни с
тем раем, который
еще не знает испытания свободы, не прошел
еще через свободу, ни с
тем раем, который после всех испытаний будет организован принудительно, без свободы человеческого духа.
Грехопадение есть и обнаружение и испытание свободы человека, уход из первоначального, досознательного натурального рая, не ведавшего
еще свободы духа, и вместе с
тем грехопадение есть утрата свободы, подчинение человека низшим природным стихиям.
Грехопадение есть нарушение Смысла и отпадение от Смысла, и вместе с
тем в грехопадении мы должны признать Смысл, Смысл перехода от первоначального рая, не познавшего
еще свободы, к раю, эту свободу уже познавшему.
Между мной и вечностью, т. е. достижением Царства Божьего, не лежит
то длительное время, которое остается
еще до конца мира.
Но
еще важнее для нашей проблемы
то, что люди, слишком счастливые, успокоенные, удовлетворенные, не страдающие, вызывают подозрение в недостаточной глубине, в ограниченности их стремлений, в равнодушии к горю людей, в самодовольстве.
Если рай в начале мировой жизни не приемлем, потому что в нем не испытана
еще свобода,
то рай в конце мировой жизни не приемлем, потому что в нем свобода уже испытана и породила зло.
Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя еще и
еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей //
Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.