Неточные совпадения
И отличие это в
том, что философия исследует человека из человека и в человеке, исследует его как принадлежащего к царству
духа, наука же исследует человека как принадлежащего к царству природы, т. е. вне человека, как объект.
Может показаться очень гордым и возвеличивающим достоинство человека учение о
том, что Божество в человеке приходит к самосознанию, что мировой
дух достигает своей вершины через философию, которая есть дело человека.
Этика есть познание
духа, а не познание природы, ей принадлежит лишь
то, что связано с духовной свободой, а не с природной необходимостью.
Если человек есть существо падшее и если пал он в силу присущей ему изначальной свободы,
то это значит, что он есть существо высокое, свободный
дух.
И вместе с
тем дух предполагает героическую борьбу с грехом.
Чем меньше
духа,
тем меньше страха.
Этика должна прежде всего вести духовную борьбу против
той окончательной социализации человека, которая подавляет свободу
духа и совести.
И парадокс тут в
том, что это сознание связано с пробуждением
духа, т. е. начала сверхсознательного, и с соответствующей ему этикой искупления.
«Если же вы
духом водитесь,
то вы не под законом».
Подлинное, бытийственное творчество всегда в
Духе, в
Духе Святом, ибо только в
Духе происходит
то соединение благодати и свободы, которое мы видим в творчестве.
По творческому горению
духа нельзя сравнивать христианства развитого и развернувшегося с первохристианством, нельзя сравнивать
тех, которые основали жизнь на пророчествах, с самими пророками.
Тут Ницше явно падает жертвой реакции против выродившегося, законнического христианства и против
той дурной духовности, которая, в сущности, всегда была угашением
духа.
Он пошел дальше, он начал утверждать, что
дух несовместим с творчеством, в
то время как
дух есть единственный источник творчества.
Когда человек сознал себя свободным и творческим
духом, он
тем самым поставил разрешение трагических конфликтов жизни в зависимость от своей свободы и своего творчества, а не от отвлеченного принятия однообразного, общеобязательного закона.
Если человек дурен, если он не Божьего
духа,
то никакие высшие цели не сделают его лучшим, и он всегда будет применять дурные средства и забывать для них о целях.
То, что можно было бы назвать соборной церковной совестью, в которой восприятие правды и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной совестью, совсем не означает, что человеческая совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается с совестью других людей и мира, но означает духовно-имманентное несение в своей совести общей судьбы со своими братьями по
духу.
Все оказывается отнесенным к
той страсти, которой одержим человек и которая лишила его свободы
духа.
Личность онтологически социальна, и
та частичная десоциализация ее, которая есть освобождение от гнета социальной обыденности, есть путь осуществления ее космического и социального призвания из свободы
духа.
Но беда в
том, что сами социалисты в большинстве случаев ценности свободы, личности и
духа не признают.
В социальной обыденности торжествует
дух, противоположный христианской молитве о
том, чтобы нам была дана память о смерти.
Неверность же идеалистического учения о бессмертии в
том, что это духовное, идеальное, ценностное начало не образует личности на вечность, не преображает всех сил человека для вечности, а отделяется от человека, отвлекается в идеальное небо, образует безличный и бесчеловечный
дух и предает человека, человеческую личность тлению и смерти.
Если бы жизнь человека целиком была взята в
дух и претворена в духовную жизнь, если бы духовное начало окончательно овладело природной стихией, душевной и телесной,
то смерти как натурального факта совсем не наступило бы,
то совершился бы переход в вечность без
того события, которое мы извне воспринимаем как смерть.
Активный
дух, непосредственно и изнутри переживающий свою неистребимость и вечность, может не только не бояться смерти, но может желать ее и завидовать
тем, которые не верят в бессмертие и убеждены, что со смертью все кончается.
Если бы люди были нравственно более чуткими,
то все направление своей нравственной воли и своего
духа они направили бы на избавление от адских мук каждого существа, встреченного ими в жизни.
Если не стоять на точке зрения манихейского дуализма,
то дьявол есть высший
дух, божье творение и падение его объяснимо лишь меонической свободой.
Достоевский не может примириться ни с
тем раем, который еще не знает испытания свободы, не прошел еще через свободу, ни с
тем раем, который после всех испытаний будет организован принудительно, без свободы человеческого
духа.
Грехопадение есть и обнаружение и испытание свободы человека, уход из первоначального, досознательного натурального рая, не ведавшего еще свободы
духа, и вместе с
тем грехопадение есть утрата свободы, подчинение человека низшим природным стихиям.
Рай есть прекращение заботы, выход из
того мира, который описывает Гейдеггер, и обретение цельности
духа.
И вместе с
тем блаженство, райское состояние беспокоит нас как остановка движения
духа, как прекращение бесконечного стремления и искания, как самодовольство и равнодушие к горю других и к существованию ада.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в
духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
В свою деревню в
ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору // В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, //
Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о
том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. //
Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
Разбудивши в нем нервы и
дух раздражительности, они заставили замечать все
те мелочи, на которые он прежде и не думал обращать внимание.
— Если вы хотите, — подхватил сурово и отрывисто Костанжогло, еще полный нерасположенья
духа, — разбогатеть скоро, так вы никогда не разбогатеете; если же хотите разбогатеть, не спрашивая о времени,
то разбогатеете скоро.