Абсолютная оригинальность христианства прежде всего заключается в том, что для него солнце одинаково восходит над добрыми и злыми, что первые будут последними, а последние первыми, что закон добра не считается спасительным, т. е.
добро становится проблематическим.
Неточные совпадения
«Жизнь» может
стать для нас символом высшей ценности, высшего
добра, но и сама ценность, само
добро есть символ подлинного бытия, и само бытие есть лишь символ последней тайны.
И в отпадении от райской гармонии, от единства с Богом человек начал различать и оценивать, вкусил от древа познания
добра и зла,
стал по сю сторону
добра и зла.
Мы
становимся то рабами зла, то рабами
добра.
Лютер пламенно восстал против закона в христианстве, против законнической этики и пытался
стать по ту сторону
добра и зла. [Л. Шестов видит сходство в деле Лютера и Ницше.]
Но как только идея
добра, как верховная, положена в основу этики, этика
становится законнической и нормативной.
Но христианскому человечеству было непосильно провести ее в жизнь, ибо это значило бы
стать «по ту сторону
добра и зла», которыми живет мир.
Все злые и грешные могут
стать добрыми и праведными.
Само «
добро»
стало невыносимо пошло, ибо из него исчезает творчество.
Человек, стремящийся к осуществлению какой-нибудь утопической идеи во что бы то ни
стало, может быть бескорыстным и руководиться мотивами, которые признаются нравственными, — он стремится к совершенной жизни, но он все же эгоцентрик и может
стать нравственным идиотом, потерять различие между
добром и злом.
Когда любовь к
добру и к идее
стала фанатической и отвлеченной, все погибло, кроме зла, ничего не будет.
Но на переоценке ценностей, на желании
стать по ту сторону
добра и зла потерпел крушение Ницше, в котором был непросветленный профетизм.
Сначатия-то, до книг, все еще, куда ни шло, работал; ну, а как далась ему эта грамота,
добре стал хмельным делом зашибаться…
— Знамо, чт́о говорить, — сказал он примирительным тоном хозяину, — кто его знает, что он за человек? В чужой разум не влезешь… да ведь разве я тебя тазал когда?.. Когда я тебя тазал?.. Я к слову только молвил, к полушубку; мужика-то жаль
добре стало… ишь, стужа… а я тебя не тазал, за что мне тебя тазать?..
Начальство к нам
добрее стало, // Получше отвело тюрьму // И хорошо аттестовало. // Что будет с нами — до конца // Тяжелой было нам загадкой, // Но в умиленные сердца // Прокрался луч надежды сладкой. // Так, помню, солнышко украдкой // Глядит, бывало, поутру // И в нашу черную нору…
Неточные совпадения
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он
стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на
доброе дело!»
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а
добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то
становился ему скучным разумный возраст человека.
Но вообще они были народ
добрый, полны гостеприимства, и человек, вкусивший с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже
становился чем-то близким, тем более Чичиков с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом деле великую тайну нравиться.
— Вон запустил как все! — говорил Костанжогло, указывая пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть на свое
добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и
стал пьяница.
Я глубоко чувствовал
добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я
стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже.