Неточные совпадения
Этика имеет дело не с бессильными, висящими
в воздухе
нормами и законами, а с реальными нравственными энергиями и с обладающими силой качествами.
В соотношениях этики и социологии отражается мировая подавленность нравственной жизни социальностью, социальной дисциплиной и социальными
нормами.
В этом граница этики закона и
нормы.
Этика может быть совершенно равнодушной к проблеме зла и нимало ей не мучиться, потому что она остается замкнутой и самодовольной
в своих законах и
нормах и верит, что «добро» всегда право по отношению к самому факту существования «зла».
Трагедия Эдипа разыгрывается
в то время, когда мужское моральное сознание победило и
норма его господствует
в обществе.
И если человек находится
в гармонии с
нормами и законами цивилизации и социальности, если он даже сам их создает и поддерживает, то это еще не значит, что эта
норма и закон овладели его бессознательным.
Он может компенсировать себя разными способами и даже может вносить
в свое охранение и поддержание законов и
норм влечение к тиранству, к сексуальному наслаждению
в жестокости и мучительстве.
То, что было сознанием
в жизни древних обществ, установленные законы,
нормы, ограничения, делается потом подсознательным и существует как атавистический инстинкт.
Этика
в глубоком смысле слова должна быть учением о пробуждении человеческого духа, а не сознания, творческой духовной силы, а не закона и
нормы.
Это есть господство общества и общего с его законами и
нормами над внутренней, интимно-индивидуальной и неповторимой
в своем своеобразии жизнью личности.
Нравственность свободна
в смысле своезаконности, но человек совсем несвободен и неавтономен, он целиком подчинен
норме и закону.
Л. Толстой и Евангелие рассматривает
в смысле нравственного закона и
нормы, и осуществление Царства Божьего уподобляется воздержанию от курения и вина.
Христианство
в своих первичных и девственных суждениях не только усомнилось
в том, что идея добра является верховной
в жизни, но и резко противоположило свою мораль морали, основанной на идее добра и
норме добра.
В основе христианства лежит не отвлеченная и всегда бессильная идея добра, которая неизбежно является
нормой и законом по отношению к человеку, а живое существо, личность, личное отношение человека к Богу и ближнему.
Ложь моралистического максимализма
в том, что он требует максимализма от другого, максимализма
в исполнении закона и
нормы.
И если жалость находит себе мало места
в этике закона и
нормы, то тем хуже для нее.
Идеи правды, истины, красоты должны перестать быть
нормами и правилами жизни и стать энергиями жизни, внутренним, творческим огнем
в человеке.
Она не увидела
в Св. писании предписаний о творчестве, а понятны для нее были прежде всего предписания и
нормы, она не вникла
в смысл притч, не поняла призыва к человеческой свободе, хотела знать лишь откровенное, а не сокровенное.
И тут важно установить, что никакой закон, никакая
норма не
в силах помочь разрешить возникший нравственный конфликт.
Не убий — абсолютная
норма, одинаковая для всех людей, но иногда человек трагически берет на себя вину убийства для того, чтобы убийства было меньше
в мире и чтобы величайшие ценности были сохранены и утверждены.
В трагизме жизни есть много условного и преходящего, невечного, связанного с формами социального быта, с социальными
нормами, со старыми ложными воззрениями и суевериями.
Существует социальное накопление лжи, превратившееся
в социальную
норму.
Прямолинейный абсолютизм
в нравственных оценках и действиях ложен уже потому, что он забывает о существовании мировой среды,
в которой находится человек, он хотел бы действовать так, как будто существует только нравственный закон и
норма, но не существует мира.
В Евангелии всегда открывается абсолютная жизнь,
в нем нет ничего относительного, но абсолютность эта всегда есть раскрытие Царства Божьего, а не внешняя
норма и закон для нашей жизни.
С точки зрения социальной обыденности и буржуазного законничества «измена» не только менее ужасна, но ее,
в сущности, не существует как особого духовного явления, она только не должна нарушать социальной
нормы, внешних устоев брака и семьи.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да, и
в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «
Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же
в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная
в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“ и „Московский телеграф“… все это я написал.
— Вот
в этих
нормах ваших и спрятаны все основы социального консерватизма.
— Как видите, пред вами — типичный неудачник. Почему? Надо вам сказать, что мою способность развязывать процессуальные узлы, путаницу понятий начальство весьма ценит, и если б не это, так меня давно бы уже вышибли из седла за строптивость характера и любовь к обнажению противоречий.
В практике юристов важны не люди, а
нормы, догмы, понятия, — это вам должно быть известно. Люди, с их деяниями, потребны только для проверки стойкости понятий и для вящего укрепления оных.
Он мог бы одинаково свободно и с равной силой повторить любую мысль, каждую фразу, сказанную любым человеком, но он чувствовал, что весь поток этих мыслей требует ограничения
в единую
норму, включения
в берега,
в русло.
— Как
в цирке, упражняются
в головоломном, Достоевским соблазнены, — говорил Бердников. — А здесь интеллигент как раз достаточно сыт, буржуазия его весьма вкусно кормит. У Мопассана — яхта, у Франса — домик, у Лоти — музей. Вот, надобно надеяться, и у нас лет через десять — двадцать интеллигент получит
норму корма, ну и почувствует, что ему с пролетарием не по пути…