Неточные совпадения
Применение феноменологического метода,
в сущности, никогда не остается ему до
конца верным, и только потому достигаются результаты этические и онтологические.
Этика с обеих сторон,
в начале и
в конце, упирается
в сферу, лежащую «по ту сторону добра и зла»,
в жизнь райскую и
в жизнь Царства Божьего,
в досознательное и сверхсознательное состояние.
В этом
конце есть страшный суд над человеческим творчеством.
Пошлость приобретает эсхатологический характер, она есть один из
концов в человеческой судьбе.
И один из величайших этических императивов заключается
в недопущении движения к этому
концу,
в пресечении пошлости на корню.
И если бы не было
конца, т. е. если бы
в нашем мире была дурная бесконечность жизни, то смысла
в жизни не было бы.
Смысл лежит за пределами этого замкнутого мира, и обретение смысла предполагает
конец в этом мире.
Можно было бы сказать, что
в высочайших своих достижениях этика есть
в большей степени этика смерти, чем этика жизни, ибо смерть обнаруживает глубину жизни и раскрывает
конец, который только и сообщает смысл жизни.
Жизнь благородна только потому, что
в ней есть смерть, есть
конец, свидетельствующий о том, что человек предназначен к другой, высшей жизни.
Смысл смерти заключается
в том, что во времени невозможна вечность, что отсутствие
конца во времени есть бессмыслица.
Но Апокалипсис есть
конец всякой перспективы родового, мирового бессмертия,
в нем всякая тварь и все творение непосредственно поставлены перед судом вечности.
Невозможно даже утешение, что
в детях своих ты будешь бессмертен и бессмертны будут дела твои, наступает
конец для всех утешений во времени.
Конец нашего мира наступает во времени, еще
в нашем времени.
И потому мы должны парадоксально мыслить
конец мира и во времени, по сю сторону, и
в вечности уже, по ту сторону.
Если бы наш греховный мир
в нашем греховном времени был бесконечным, не знал
конца, то это был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во времени жизни отдельного человека.
Гипотетически Н. Федоров прав, что человек и мир перешли бы
в вечную жизнь без катастрофы
конца и страшного суда, если бы человечество объединилось братски для общего дела осуществления христианской правды и для воскрешения всех умерших.
Нельзя пассивно,
в тоске, ужасе и страхе ждать наступления
конца и смерти человеческой личности и мира.
Опыт, из которого почерпнута идея вечного ада, дан
в переживании человеком
в субъективной сфере мучения как не имеющего
конца во времени.
И когда человеческая душа готова искать избавления от ужаса ада
в смерти, она думает о смерти, которая кончится и будет
концом всего, а не о смерти бесконечной.
Из середины нашего мира,
в котором все так не походит на рай, мы мыслим рай
в прошлом,
в начале, и
в будущем,
в конце.
Человек вспоминает о рае
в прошлом,
в генезисе мировой жизни, он мечтает о рае
в будущем,
в конце вещей, и вместе с тем с ужасом предчувствует ад.
Рай
в начале, рай и ад
в конце.
Ад и есть то новое, что явится
в конце мировой жизни.
Проблеме рая, которая так мучила Достоевского, посвящены «Сон смешного человека», «Сон Версилова» и
в конце уже «Легенда о Великом Инквизиторе».
Рай
в конце мирового процесса есть совсем иной рай, чем рай
в начале мирового процесса.
Рай,
в котором не пробудилось еще творческое призвание человека и высшая идея о человеке еще не осуществилась, сменяется раем,
в котором раскрывается до
конца творческое призвание человека и осуществляется идея человека, т. е. рай натуральный сменяется раем духовным.
И есть только один путь, который раскрыт человеку, путь верности до
конца идее «человека», путь вхождения
в царство духа,
в которое войдет и преображенная природа.
Совершенство, полнота и цельность во времени не осуществимы, потому что они означают
конец времени, преодоление времени, вхождение
в вечность.
Райская жизнь
в нашем времени, на нашей земле оказалась бы
концом творческого процесса жизни, бесконечных стремлений и потому скукой.
Хилиазм есть древнее упование человечества, что
в конце мирового процесса будет явлено Царство Божье, правда Божья осуществлена, будет царство святых, т. е.
в каком-то смысле рай будет еще
в пределах нашего времени.
Но если Царство Божье вне времени,
в вечности, то нельзя относить его исключительно к
концу мира, ибо
конец мыслится во времени.
Царство Божье приходит не только
в конце времени, но и
в каждом мгновении.
В вечность есть два выхода — через глубину мгновения и через
конец времени и
конец мира.
Но парадокс эсхатологического сознания
в том, что
конец не только отодвинут на неопределенное время
в будущее, но и близок каждому мгновению жизни.
Конец зависит и от человека, и он будет тем или иным
в зависимости от действий человека.
Райское состояние означает питание с древа жизни и неведение добра и зла, мы же питаемся с древа познания добра и зла, живем этим различением и переносим его на тот новый рай, который явится
в конце мирового процесса.
В этом онтологическое различие рая
в начале и рая
в конце мировой жизни.
Рай
в конце предполагает, что человек уже прошел через обострение и раздвоение сознания, через свободу, через различение и познание добра и зла.
Если рай
в начале мировой жизни не приемлем, потому что
в нем не испытана еще свобода, то рай
в конце мировой жизни не приемлем, потому что
в нем свобода уже испытана и породила зло.
Человек хочет райской жизни,
в которой свобода будет до
конца испытана.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, //
В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты //
В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он
в памяти своей.
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал //
В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; //
В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И
в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, //
В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет>
в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с другого
конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь
в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.