Неточные совпадения
Философия есть часть жизни и опыт жизни, опыт жизни
духа лежит
в основании философского познания.
Философия
в конце концов неизбежно становится философией
духа, и только
в таком качестве своем она не зависит от науки.
И отличие это
в том, что философия исследует человека из человека и
в человеке, исследует его как принадлежащего к царству
духа, наука же исследует человека как принадлежащего к царству природы, т. е. вне человека, как объект.
Основной признак философии
духа тот, что
в ней нет объекта познания.
Принципиально отличать философию от науки только и можно, признав, что философия есть необъективированное познание, познание
духа в себе, а не
в его объективации
в природе, т. е. познание смысла и приобщение к смыслу.
Не может быть философии о чужих идеях, о мире идей, как предмете, как объекте, философия может быть лишь о своих идеях, о
духе, о человеке
в себе и из себя, т. е. интеллектуальным выражением судьбы философа.
Это совершенно ясно
в так называемых «науках о
духе», где объективирование всегда есть смерть истинного познания.
Вот я и спрашиваю,
в чем благодатное, просветляющее действие трансцендентального сознания гносеологического субъекта или мирового
духа на человека, на живую, конкретную личность, как раскрывается сила и прочность познания
в человеке, и притом
в данном человеке, а не
в сфере внечеловеческой.
У Гегеля познает не человек, а сам мировой разум, мировой
дух,
в конце концов само Божество.
Может показаться очень гордым и возвеличивающим достоинство человека учение о том, что Божество
в человеке приходит к самосознанию, что мировой
дух достигает своей вершины через философию, которая есть дело человека.
В этом отношении есть существенное различие между науками естественными и науками о
духе.
Естественные науки не производят такого опустошения, какое производит историческое и психологическое исследование
духа,
в котором объективирование есть умерщвление реального предмета, ибо этот реальный предмет совсем не есть объективированный предмет.
В философских и гуманитарных знаниях,
в исследованиях явлений
духа такой практической плодотворности нет.
В познании
духа, которое и есть философия, должно быть внутреннее родство познающего со своим предметом, должно быть признание реальности
духа, должен быть творческий духовный опыт.
В объективировании же, которое мы видим
в историзме и психологизме, реальность
духа исчезает.
Этике принадлежит очень важное, центральное место
в познании
духа.
Этика есть завершающая часть философии
духа,
в ней пожинаются плоды философского пути жизни.
Христианское сознание преодолевает рок
в античном смысле слова, освобождает человеческий
дух от власти мира, власти космических сил.
В мире действуют три принципа — Промысел, т. е. сверхмирный Бог, свобода, т. е. человеческий
дух, судьба, рок, т. е. природа, осевшая, отвердевшая из меонической, темной свободы.
Сказание о рае и грехопадении есть также сказание о генезисе сознания
в путях
духа.
Когда Клагес видит
в возникновении сознания, интеллекта,
духа декаданс жизни, болезнь, он,
в сущности, выражает на языке науки и философии древнее сказание о грехопадении и утере рая, но натурализирует идею рая и думает, что он возможен
в мире падшем.
В генезисе
духа есть три стадии — первоначальная стихия, райская целостность, целостность досознательная, не испытавшая свободы и рефлексии; раздвоение, рефлексия, оценка, свобода избрания; и целостность и полнота после свободы, рефлексии и оценки, сверхсознательная целостность и полнота.
Если человек есть существо падшее и если пал он
в силу присущей ему изначальной свободы, то это значит, что он есть существо высокое, свободный
дух.
Я говорил уже
в первой главе, что проблема человека не может быть подменена ни проблемой субъекта, трансцендентального сознания, ни проблемой души, психологического сознания, ни проблемой
духа, ни проблемой идеальных ценностей, идей добра, истины, красоты и пр.
Дух проявляется
в личности.
Наличность
в человеке
духа очень осложняет вопрос о развитии человека с антропологической точки зрения.
Рафинированная душа нуждается
в суровом
духе, сдерживающем ее
в единстве, целостности и вечной ценности.
Этика
в глубоком смысле слова должна быть учением о пробуждении человеческого
духа, а не сознания, творческой духовной силы, а не закона и нормы.
Пробуждение
духа очень мучительно
в человеке.
И
в человеке происходит борьба
духа и природы.
И парадокс тут
в том, что это сознание связано с пробуждением
духа, т. е. начала сверхсознательного, и с соответствующей ему этикой искупления.
В известном смысле слова можно даже сказать, что «средства», которыми пользуется человек, гораздо важнее «целей», которые он преследует, ибо они больше свидетельствуют о
духе человека.
Для этики должно быть важнее всего, каков человек, какого он
духа, есть ли
в нем внутренний свет, есть ли
в нем благостная и творческая энергия.
И
в основу должно быть положено понятие творческой свободы как источника жизни и
духа как света, освещающего жизнь.
«Умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу
в обновлении
духа, а не по ветхой букве».
Перед ним было выродившееся христианское общество,
в котором угас героический
дух.
Христианская мораль есть
в духовном смысле аристократическая, а не рабья мораль, мораль сильных
духом, а не слабых.
В Евангелии разлит
дух свободы, который страшит мир и представляется ему разрушительным.
В подлинном творчестве всегда есть катарсис, очищение, освобождение
духа от душевно-телесной стихии или одоление душевно-телесной стихии
духом.
Добрые дела есть ведь также охлаждение творческого огня любви
в человеческом сердце, как философская книга есть охлаждение творческого огня познания
в человеческом
духе.
Только изменение направленности
духа, сублимирование страсти и превращение ее
в источник положительного творчества может помочь.
Это видно
в судьбе творческих гениев и творческом движении
духа в истории,
в историческом развитии,
в судьбе пророчества и святости
в мире,
в судьбе всех озарений, всех интуиций, всех первородных идей.
Но
в действительности трудно прорваться до этой юности
духа.
Абсолютное добро и абсолютное совершенство вне Царства Божьего превращает человека
в автомат добра, т. е.,
в сущности, отрицает нравственную жизнь, ибо нравственная жизнь невозможна без свободы
духа.
Это значит, что
дух есть подавленный, вошедший внутрь инстинкт, т. е.,
в сущности, эпифеномен.
Тут Ницше явно падает жертвой реакции против выродившегося, законнического христианства и против той дурной духовности, которая,
в сущности, всегда была угашением
духа.
Он пошел дальше, он начал утверждать, что
дух несовместим с творчеством,
в то время как
дух есть единственный источник творчества.
Гордый уход
духа от мира и людей
в горние высоты и скупость, нежелание разделить с другими свои богатства есть нехристианская настроенность, недостаток любви и,
в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
Когда человек сознал себя свободным и творческим
духом, он тем самым поставил разрешение трагических конфликтов жизни
в зависимость от своей свободы и своего творчества, а не от отвлеченного принятия однообразного, общеобязательного закона.
Во внешне очень свободном политическом строе человек может быть совсем несвободен
духом, может быть нивелирован, порабощен обществу и общественному мнению, может потерять свою оригинальность и определяться
в своей нравственной жизни не изнутри, а извне.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, //
Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав //
В сем случае совсем неправ.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила
в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
В свою деревню
в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору //
В соседстве повод подавал. // По имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец,
в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, //
Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца
в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется
в гору во весь
дух; // На утренней заре пастух // Не гонит уж коров из хлева, // И
в час полуденный
в кружок // Их не зовет его рожок; //
В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.