Неточные совпадения
Бахофен открывает глубинный, архаический слой человеческой природы, ее изначальную связь
с материнским лоном,
борьбу мужского, солярного, и женского, теллурического, начал, метафизику пола
в человеке.
Борьба индивидуума за существование и преобладание
в натуральном роде менее всего связана
с ценностью личности.
В борьбе этой личность неизбежно сталкивается
с обществом, ибо человек есть существо метафизически социальное.
В падшем мире происходит космическая
борьба мужского и женского принципа, мужской и женский принцип ищет не только соединения, но они и постоянно борются друг
с другом как смертельные враги.
В мире происходит встреча, взаимодействие и
борьба солнечного, мужского начала
с лунным муже-женственным и
с женственным началом земли.
Корни человеческого существа уходят
в добытийственную бездну,
в бездонную, меоническую свободу, и
в борьбе за личность, за Божью идею человек должен был вырабатывать сознание
с его границами, освещать тьму, проводить через цензуру сознания подсознательные влечения и инстинкты.
Чисто отрицательной аскезой, усилием воли, направленным к
борьбе с половой страстью, не заменяющим ее ничем положительным, нельзя победить половой страсти и никакой греховной страсти
в силу закона, который современная психология называет la loi de l’éffort converti.
И
в этике происходит
борьба энергетизма
с нормативизмом.
Совершенное преодоление дуализма и связанной
с ним
борьбы ведет к отмиранию того, что
в пути мы называли добром и нравственной жизнью.
Созерцание представляется нам пассивным, бездеятельным лишь
в сравнении
с активностью
борьбы, направленной на мир.
Этика до глубины должна сознать, что
в человеческой жизни разворачивается трагическое столкновение добра
с добром, свободная
борьба за ценности и блага, между собою сталкивающиеся.
Остроту мы чувствуем
в возникающих революционных течениях,
в первых столкновениях романтизма
с классицизмом,
в новых течениях
в искусстве,
в новых освободительных моральных идеях,
в возникающих школах,
в борьбе за духовную реформацию.
И
борьба с разрушительными страстями есть
борьба за образ и подобие Божье
в человеке, за гармоническую целостность, т. е. за духовность.
В прошлой истории человечества война бывала обнаружением хаоса, но бывала и
борьбой против хаоса и преодолением хаоса, источником образования больших исторических тел
с великими культурами.
И вот между этикой, выработанной войной и воинами, когда
борьба с оружием
в руках была самым благородным занятием, этикой, распространенной на всю благородную породу человечества, и этикой евангельской, христианской существует глубочайшее противоположение и конфликт, который должен был бы переживаться мучительно и трагически христианами, если бы личное сознание и личная совесть были
в них сильнее и острее и не подавлялись родовыми инстинктами.
Бороться против эксплуатации и насилия, за повышение качества своей жизни изолированная личность бессильна, она может вести эту
борьбу лишь
в соединении
с другими личностями, лишь социально, и
в этом оправдание рабочего движения.
Должна ли личность лишь вести духовную
борьбу с грехом, принимая всякий строй как ниспосланный Божьим Промыслом и неизбежный
в греховном мире — или должна вести
борьбу социальную, бороться за социальную правду?
Положительный смысл зла лишь
в том обогащении жизни, которое приносит
с собой героическая
борьба со злом и преодоление его.
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада
в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Она понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно войну, то этим обязана была вовсе не своей силе, как
в борьбе с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был не на ее стороне, и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
― Удивительно! ― говорил густой бас Песцова. ― Здравствуйте, Константин Дмитрич. В особенности образно и скульптурно, так сказать, и богато красками то место, где вы чувствуете приближение Корделии, где женщина, das ewig Weibliche, [вечно женственное,] вступает
в борьбу с роком. Не правда ли?
Неточные совпадения
Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза,
в сильном волнении. Но
борьба совести
с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро отвечал мне, не поднимая глаз:
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки.
С тех пор как мы приехали, он
в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю
борьбу.
Секунды две не более происходила настоящая
борьба; потом вдруг как бы кто-то кого-то
с силою оттолкнул, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо
в кабинет Порфирия Петровича.
— Долой
с квартир! Сейчас! Марш! — и
с этими словами начала хватать все, что ни попадалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на пол. Почти и без того убитая, чуть не
в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила
с постели (на которую упала было
в изнеможении) и бросилась на Амалию Ивановну. Но
борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
Раскольников взял газету и мельком взглянул на свою статью. Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор,
в первый раз видящий себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная
борьба последних месяцев напомнилась ему разом.
С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.