Неточные совпадения
«Этика» Н. Гартмана, наиболее интересная в философской литературе нашего
времени, представляется мне принципиально несостоятельной, потому что идеальные ценности у него висят в безвоздушном пространстве и нет антропологии, нет онтологии, которая объяснила бы, откуда берется у
человека свобода, откуда у него сила для осуществления в мире ценностей.
Меоническая свобода, которая была в
человеке от ничто, от небытия, была до
времени закрыта в первоначальном акте миротворения, но не могла быть уничтожена.
Человеческое существо, человеческая личность творится Богом, в вечности, во
времени же человеческое существо рождается от
человека.
Человек есть синтез
времени и вечности (определение Киркегардта), но синтез колеблющийся, то устремляющийся к вечности, то попадающий во власть
времени.
С этим связан и страх кровосмешения, который преследует
человека с давних
времен.
Древнее насилие клана и рода над
человеком, установившее неисчислимое количество табу, запретов и вызывающее страхи и ужасы, из нравственного закона, каким оно было в древние
времена, переходит в атавистические инстинкты, с которыми должно бороться более высокое нравственное сознание.
В первом случае
человек находится во власти этой цели и созданного ей
времени, во втором случае он владеет
временем, ибо в нем реализует свою творческую энергию.
Человек стал более сострадателен, чем прежде, он не выносит уже жестокости былых
времен, он по-новому жалостлив ко всякой твари, не только к
людям, к самому последнему из
людей, но и к животным и ко всему живущему.
Должно наступить
время в жизни
человека, когда он возьмет на себя эту тяготу, трудность, страдание, так как вступит в возраст духовного совершеннолетия.
В то
время как любовь обращена на личность
человека, на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не видит никакой реальности в мире.
Машина изменяет отношение
человека к
времени.
Успехи техники, преодолевая границы
времени и пространства, дают
человеку совсем новое и жуткое чувство планетарности земли.
Для нового и новейшего
времени характерно, что образ
человека дробится на ряд профессиональных образов и идеалов, т. е. исчезает целостность.
Человек и смертен и бессмертен, он принадлежит и смертоносному
времени и вечности, он и духовное существо, и существо природное.
Смерть отдельного
человека есть также выход из
времени, во
времени еще совершающийся.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном
времени был бесконечным, не знал конца, то это был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во
времени жизни отдельного
человека.
Опыт, из которого почерпнута идея вечного ада, дан в переживании
человеком в субъективной сфере мучения как не имеющего конца во
времени.
В нем за
время отвечает
время, а не вечность и признается возможность нового и большего опыта, чем тот, который дан
человеку один раз от рождения до смерти.
Рай оказывается парадоксом для
человека, потому что одинаково невозможна и бесконечность во
времени, с ее томлением, беспокойством и мучением, и остановка движения, отсутствие динамики в совершенстве.
Предчувствие рая дано в экстазе, в котором разрывается наше
время и отменяется наше различение добра и зла, в котором
человеку дано пережить окончательную освобожденность, и для него исчезает всякая тяжесть.
В хилиастическую идею вложена мечта
человека о счастье и блаженстве, о мессианском пире, о рае не только на небе, но и на земле, не только в вечности, но еще в нашем историческом
времени.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное
время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со
временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
— Помилуйте, что ж он?.. Да ведь я не сержусь! — сказал смягчившийся генерал. — В душе моей я искренно полюбил его и уверен, что со
временем он будет преполезный
человек.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это
время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».