Неточные совпадения
Этика приводит нас к пониманию двух перспектив
жизни: длительности во
времени, дурной бесконечности, бесконечного алкания и муки и вечности, божественной бесконечности, победы над
временем.
Трудно, почти невозможно применить евангельскую абсолютность к человеческой
жизни, к
жизни общества, к истории, где все во
времени и относительно.
Творец-Изобретатель в области материальной
жизни тоже в творческом озарении покидает землю и
время, но он создает машину, которая может оказаться орудием борьбы против вечности.
И вот задача этики творчества заключается в том, чтобы перспективу
жизни сделать независимой от рокового хода
времени, от будущего, которое вызывает в нас ужас и мучит нас.
И если бы вся
жизнь человеческая могла превратиться в сплошной творческий акт, то
времени больше не будет, не будет и будущего, как части
времени, будет движение вне
времени, во вневременном бытии.
И величайшая нравственная задача заключается в том, чтобы построить
жизнь вне перспективы
времени, вне беспокойства о будущем, вне детерминации.
Христианскую правду так трудно исполнить в
жизни, потому что она сталкивается не только с глубокими нашими инстинктами, сохраненными с древних
времен, но и с ценностями, от которых нам трудно отказаться.
Должно наступить
время в
жизни человека, когда он возьмет на себя эту тяготу, трудность, страдание, так как вступит в возраст духовного совершеннолетия.
Из того, что человеческая природа греховна, не следует, что нужно все
время только об этом и говорить и не стремиться к осуществлению правды в
жизни.
Смерть — предельный ужас и предельное зло — оказывается единственным выходом из дурного
времени в вечность, и
жизнь бессмертная и вечная оказывается достижимой лишь через смерть.
Но между
жизнью во
времени и
жизнью в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь путем смерти, путем ужаса разрыва.
Не низменный страх, но глубокая тоска и ужас, который вызывает в нас смерть, есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но и глубине, не только обыденности
жизни во
времени, но и вечности.
Но смерть есть явление
жизни, она еще по сю сторону
жизни, она есть реакция
жизни на требование конца во
времени со стороны
жизни.
Жизнь есть непрерывное умирание, изживание конца во всем, постоянный суд вечности над
временем.
Смерть внутри нашей
жизни порождается невозможностью вместить полноту во
времени и в пространстве.
В пространстве и
времени, не вмещающих полноты, обрекающих на разрывы и расставания, всегда в
жизни торжествует смерть, и смерть говорит о том, что смысл лежит в вечности, в полноте, что
жизнь, в которой восторжествует смысл, не будет знать разрыва и расставаний, не будет знать тления и умирания человеческих чувств и мыслей.
Лишь в эпоху эллинистическую, ко
времени явления Христа в религиозном сознании иудаизма духовный элемент начинает освобождаться от власти элемента натуралистического, что означает высвобождение личности, выход ее из растворенности в родовой, народной
жизни.
В то
время как Розанов думает о рождающихся детях, о
жизни в будущем и находит в этом источник радости, Н. Федоров думает об умерших предках, о смерти в прошлом и находит в этом источник печали.
Но бессмертная, вечная
жизнь, не объективированная и не натурализированная, взятая изнутри, есть
жизнь принципиально иного качества, чем вся природная и даже сверхприродная
жизнь, она есть
жизнь духовная, в которой вечность наступает уже во
времени.
Вечная
жизнь наступает уже во
времени, она может раскрыться в каждом мгновении, в глубине мгновения как вечное настоящее.
Поэтому этически ложна та установка, которая ждет вечности в будущем как загробного существования, ждет смерти во
времени, чтобы приобщиться к вечной божественной
жизни.
Вечность и вечная
жизнь наступает не в будущем, а в мгновении, т. е. выходе из
времени, в прекращении вечной проекции
жизни во
времени.
Изнутри, т. е. с точки зрения, не проецированной во
времени, с точки зрения вечности, раскрывающейся в глубине мгновения, смерти не существует, смерть есть лишь момент в вечной
жизни, мистерии
жизни.
«Злые» оттесняются в ад, они оттесняются в ад еще в этой
жизни, в этом
времени.
Отсюда скука всех утопий райской
жизни на земле, ложь утопий и ложь перенесения совершенства из вечности во
время.
Райская
жизнь в нашем
времени, на нашей земле оказалась бы концом творческого процесса
жизни, бесконечных стремлений и потому скукой.
Но вечность совсем не есть остановка движения, прекращение творческой
жизни, вечность есть творческая
жизнь иного порядка, есть движение не в пространстве и
времени, а движение внутреннее, символизирующееся в движении по кругу, а не по прямой линии, т. е. внутренняя мистерия
жизни, мистерия духа, в которую вобрана и вся трагедия мировой
жизни.
В рае необходимо мыслить не меньше, а больше
жизни, чем в нашем греховном мире, не меньше, а больше движения, но движения, не основанного на разорванном
времени, движения «духа», а не «природы».
Совершенная, райская
жизнь есть отрицание суеты и томление мира, беспокойства и заботы, порожденных
временем.
Но парадокс эсхатологического сознания в том, что конец не только отодвинут на неопределенное
время в будущее, но и близок каждому мгновению
жизни.
Райская
жизнь есть прежде всего победа над кошмарной разорванностью
времени.
Время есть мука и кошмар нашей посюсторонней
жизни.
Райская же
жизнь есть в вечном настоящем, победа над адской мукой
времени.
Когда я увидел его впервые, мне вдруг вспомнилось, как однажды, давно, еще во
время жизни на Новой улице, за воротами гулко и тревожно били барабаны, по улице, от острога на площадь, ехала, окруженная солдатами и народом, черная высокая телега, и на ней — на скамье — сидел небольшой человек в суконной круглой шапке, в цепях; на грудь ему повешена черная доска с крупной надписью белыми словами, — человек свесил голову, словно читая надпись, и качался весь, позванивая цепями.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила
жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Но муж любил ее сердечно, // В ее затеи не входил, // Во всем ей веровал беспечно, // А сам в халате ел и пил; // Покойно
жизнь его катилась; // Под вечер иногда сходилась // Соседей добрая семья, // Нецеремонные друзья, // И потужить, и позлословить, // И посмеяться кой о чем. // Проходит
время; между тем // Прикажут Ольге чай готовить, // Там ужин, там и спать пора, // И гости едут со двора.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся
жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то
время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…
Другой враг есть уже самая привычка к бродяжнической
жизни, которая необходимо приобретется крестьянами во
время переселения.