Неточные совпадения
Главный признак, отличающий философское познание от научного, нужно
видеть в том, что философия познает бытие из
человека и через
человека, в
человеке видит разгадку смысла, наука же познает бытие как бы вне
человека, отрешенно от
человека.
Философия
видит мир из
человека, и только в этом ее специфичность.
Наука же
видит мир вне
человека.
Натуралистическая метафизика тоже
видит мир из
человека, но не хочет в этом признаться.
Человек может производить оценки, может
видеть истину, добро, красоту лишь как существо, возвышающееся над потоком природно-исторической и душевной жизни.
Но христианская антропология ставит проблему
человека в глубине, и она ясно
видит, насколько
человек есть существо парадоксальное, она бесконечно выше всех антропологий философских.
Тип естественнонаучного антропологического учения, которое
видит в
человеке продукт эволюции животного мира, — самый несостоятельный.
Заслуга этой антропологии, следующей за Киркегардтом, в том, что она
видит в
человеке существо парадоксальное и трагическое.
Мы
видели уже, что Шелер считает
человека биологически неопределимым.
Он
видит в социальном могуществе
человека и в его власти над природой верховную ценность.
Фрейд открывает бездну греховных влечений в
человеке, но души человеческой он не
видит.
Психология христианская тоже
видит в
человеке бездну тьмы, греха и зла, но она понимает источник этого и потому не отрицает образа и подобия Божьего в
человеке.
И с особенной силой это можно
видеть в творчестве моральном, в нравственных актах
человека.
Этика закона, этика сознания, подавляющая подсознание и не знающая сверхсознания, есть порождение древнего аффекта страха в
человеке, и мы, христиане,
видим в ней последствие первородного греха.
Свобода и достоинство
человека не позволяют
видеть в счастье и удовлетворении цель и высшее благо жизни.
И различие тут нужно
видеть прежде всего в том, что христианская любовь конкретна и лична, гуманистическая же любовь отвлеченна и безлична, что для христианской любви дороже всего
человек, для гуманистической же любви дороже всего «идея», хотя бы то была «идея» человечества и человеческого блага.
Мы уже
видели, что евангельская мораль отрицает мораль законнически-фарисейскую, мораль самоспасения
человека через осуществление нравственного закона.
Для подлинных христиан это невозможно, ибо они всюду
видят прежде всего живых
людей, живых существ.
Человек закупорен в самом себе и все
видит из себя и по отношению к самому себе.
Человек может вынести самые страшные страдания, если он
видит в них смысл, силы
человека огромны.
Человек иногда жертвует любовью, в которой
видит величайшую ценность и благо, во имя ценности другого порядка, во имя сохранения особенным образом понятой свободы, во имя семейных привязанностей, во имя жалости к другим
людям, страдающим от этой любви.
Фанатик есть
человек, неспособный вместить больше одной мысли, видящий все по прямой линии и не поворачивающий головы, чтобы
увидеть всю сложность и многообразие Божьего мира.
Фанатик ортодоксии, обличитель ересей, истребитель еретиков сам лишен уже жизненной полноты и гармонии истины, он одержим одним аффектом, он
видит всюду лишь ереси и еретиков и больше ничего не
видит, он делается злым, он забывает о свободе духа, он невнимателен к
людям и к сложности их жизненной судьбы.
Из самолюбия
человек примыкает к тем или иным партиям, идеологическим направлениям, общественным группировкам и в них
видит наибольшую реальность, потому что эти партии, направления, группировки менее ранят его самолюбие и дают ему большее удовлетворение.
Люди, одержимые завистью и ревностью, — больные
люди, для которых реальности Божьего мира угасают и исчезают, они повсюду
видят фантазмы, питающие их чувство зависти и ревности.
В то время как любовь обращена на личность
человека, на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не
видит никакой реальности в мире.
Страх болезней сам становится болезнью и начинает повсюду
видеть несуществующую опасность заразы, населяет мир бациллами, со всех сторон атакующими
человека, парализует возможность здравого восприятия своего тела и нормального к нему отношения.
Когда в пространстве происходит расставание с
человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может быть, никогда их больше не
увидишь, то это есть переживание смерти.
Это носило столь всеобъемлющий характер, что тоска смерти переживалась мною оттого, что я никогда больше не
увижу лица постороннего и чуждого мне
человека, никогда не
увижу города, через который я случайно проехал, комнаты, в которой останавливался на несколько дней, никогда не
увижу этого дерева, этой случайно встреченной мною собаки и т. д.
У таких
людей, как Бл. Августин, как Данте, мы
видим пафос разделения, уготовляющего ад.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды, я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, //
Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и
увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он
увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем
человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Так хорошо и верно
видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков, так
видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего
человека.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду
людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и,
видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!