Неточные совпадения
Для него перестает существовать мир сущих идей и остается только мир идей о сущем, нет уже Бога, но
есть разнообразные идеи о Боге, которые он исследует, нет уже сущего добра и
зла, но
есть разнообразные идеи о добре и
зле и т. д.
Но для определения характера этического познания нужно сказать, что самое различение добра и
зла есть горькое различение,
есть самое горькое в мире.
Из всех родов познания познание этическое
есть наиболее бесстрашное и наиболее горькое, ибо в нем раскрывается ценность и смысл жизни и в нем же разверзается грех и
зло.
Есть смертельная печаль в самом различении добра и
зла, ценного и лишенного ценности.
Тоска по Богу в человеческой душе и
есть тоска от невозможности остаться навеки с различением добра и
зла, со смертельной горечью оценки.
Парадоксальность проблематики тут в том, что «добро» подвергается сомнению, т. е. подвергается сомнению,
есть ли «добро» добро, не
есть ли оно
зло.
Но это
есть оценка «добра» и различение его от того, что я этому «добру» противопоставляю, что «по ту сторону» этого «добра» и этого «
зла».
Даже когда вы говорите, что различение и оценка
есть что-то дурное и
злое, вы целиком находитесь в ее власти.
«По ту сторону добра и
зла» не должно
быть никакого «добра» и никакого «
зла».
Символика «добра» и «
зла» не случайна, не условна, не
есть «
зло», она говорит об абсолютном, о бытии, но гадательно и отражено в мировом зеркале.
Человек
будет или оправдан, если он избрал добро и исполнил норму, или осужден, если он избрал
зло и нормы не исполнил.
Свобода
есть основное условие нравственной жизни, не только свобода добра, но и свобода
зла.
«Трагическое» не
есть ни «добро», ни «
зло» в том смысле, как их обычно утверждает этика.
Если бы
был доказан социальный генезис различения между добром и
злом, то этим нисколько не решался бы и даже не затрагивался бы вопрос об этической оценке.
«Жизнь»
есть высшее благо и верховная ценность, «добро»
есть все, что доводит «жизнь» до максимума, «
зло»
есть все, что умаляет «жизнь» и ведет к смерти и небытию.
Есть «жизнь» высокая и низкая, добрая и
злая, прекрасная и уродливая.
Распря между Творцом и тварью, а мы стоим под знаком этой распри,
есть распря о
зле и его происхождении.
Если бы не
было различения добра и
зла, не
было бы
зла, то никогда бы не возникла ни проблема теодицеи, ни проблема этики.
Но в акте миротворения не может
быть предотвращена возможность
зла, заключенная в меонической свободе.
Унижает ее не свобода, а
зло, из свободы вытекающее, но
зло это не
есть тварность, ибо оно не Богом сотворено.
Трагическое
есть противоборство полярных начал, но не непременно божеского и дьявольского, доброго и
злого.
Наибольшая трагедия
есть страдание от доброго, а не страдание от
злого,
есть невозможность оправдать жизнь согласно разделению доброго и
злого.
Трагедия
была до различения доброго и
злого и
будет после этого различения.
Возникновение же
злого и дьявольского
есть уже нечто вторичное.
И новая этика должна
быть познанием не только добра и
зла, но и трагического, ибо оно постоянно переживается в нравственном опыте и страшно усложняет все нравственные суждения.
Трагическое и
есть в нравственном смысле безвинное, оно не
есть результат
зла.
Трагедия и
есть прорыв по ту сторону добра и
зла.
Добрые, созидающие ад и ввергающие в него
злых,
есть уже трагическое.
Человек не свободен, если он
есть лишь явление Бога, лишь частица Божества, и человек не свободен, если он наделен свободой Богом-Творцом и ничего божественного в себе не заключает, и он не свободен, если
зло проистекает от
злого бога, от материи, в зависимость от которой он попадает.
Благодать же исходит от Бога, а не от человека и не означает обращения человека к Богу, победу самого человека над
злом и тьмой, не
есть ответ человека Богу.
Но проблема этики не может
быть даже поставлена, если не признавать, что возникло различение между добром и
злом, и возникновению этого различения предшествует состояние бытия «по ту сторону добра и
зла», или «до добра и
зла».
Можно
было бы сказать, что мир идет от первоначального неразличения добра и
зла через резкое различение добра и
зла к окончательному неразличению добра и
зла, обогащенному всем опытом различения.
Запрет же
был предупреждением, что плоды с древа познания добра и
зла горьки и смертельны.
Грех и
есть попытка познать добро и
зло.
Есть ли добро — добро и
зло —
зло?
«По ту сторону добра и
зла», т. е. в райской жизни, не должно
быть нашего «добра», но не должно
быть и нашего «
зла».
Не может
быть блаженства в «добре», блаженство может
быть лишь «по ту сторону добра и
зла».
Генезис добра и
зла, генезис различения и оценки вкоренен в миф, и основой этики может
быть лишь мифологическая основа.
И наиболее трудный вопрос
есть вопрос о том, что
есть «добро» до различения добра и
зла и что
есть «добро» по ту сторону различения добра и
зла?
Этика должна
быть не учением о нормах добра, а учением о добре и
зле.
Парадокс
зла заключается в том, что или
зло находится в руке Божьей и зависит от Бога, и тогда оно нужно для целей добра, или
зло не зависит от Бога и Бог бессилен перед
злом, и тогда добро не
есть окончательная онтологическая сила.
Зло есть возврат к небытию, отказ от миротворения, и вместе с тем
зло имеет положительное значение, потому что оно вызывает высшую творческую силу добра для своего преодоления.
Свобода
зла есть добро, и без свободы
зла не
было бы свободы добра, т. е. не
было бы добра.
Возможность
зла есть условие добра.
Насильственное недопущение
зла и насильственное уничтожение
зла было бы большим
злом.
Есть парадокс терпимости Бога к
злу, в который недостаточно вдумываются.
Есть люди, замученные проблемой
зла и страдания.
Этика может
быть совершенно равнодушной к проблеме
зла и нимало ей не мучиться, потому что она остается замкнутой и самодовольной в своих законах и нормах и верит, что «добро» всегда право по отношению к самому факту существования «
зла».
Абсолютная оригинальность христианства прежде всего заключается в том, что для него солнце одинаково восходит над добрыми и
злыми, что первые
будут последними, а последние первыми, что закон добра не считается спасительным, т. е. добро становится проблематическим.
Но теодицея
есть оправдание Бога не с точки зрения нашего добра, а с точки зрения возникновения самого различения между добром и
злом.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про
злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду
злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен
будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой
злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он
зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша
злой укор.