Неточные совпадения
На
другом пути стоит французская философия наук, у Мейерсона, Бруншвига и др.] Вопреки Гуссерлю, который делает по-своему грандиозные усилия придать философии характер чистой науки и вытравить из нее элементы мудрости, философия всегда
была и всегда
будет мудростью.
Этика
есть боль, и никакой
другой этики, кроме болезненной,
быть не может.
В познании бытия человек
есть совсем особая реальность, не стоящая в ряду
других реальностей.
Для такой точки зрения натуральное не может
быть освящено, просветлено и преображено, и потому натурализм торжествует победу с
другого конца.
Мы говорим об одном человеке, что у него
есть личность, а о
другом, что у него нет личности, хотя и тот и
другой являются индивидуумами.
Личность, по существу, предполагает
другого и
другое, но не «не я», что
есть отрицательная граница, а
другую личность.
Бог же как личность предполагает свое
другое,
другую личность,
есть любовь и жертва.
Но и в рождении и в творчестве мужское и женское начало не могут
быть изолированы и предполагают взаимодействие и восполнение одного
другим.
Другая основная проблема антропологии
есть проблема сознательного и бессознательного.
Вслед за Достоевским, Киркегардтом и Ницше современная психология открывает, что человек
есть существо, мучающее себя и
других, что ему свойственны мазохизм и садизм.
Основное печальное открытие, которое сделали современная психология и психопатология,
есть открытие непрямоты и неправдивости человека не только в отношении
других, но и в отношении к самому себе.
Можно
было бы сказать, что человек существо искренне неискреннее, обманывающее себя и
других.
Человек
есть существо, мучащее себя и
других и испытывающее от этого мучения наслаждение.
Никакого критерия и мерила счастья не существует, и никакого сравнения не может
быть счастья одного человека со счастьем
другого.
Обыденность (man sagt, on dit, говорят)
есть охлаждение творческого огня жизни, и нравственное сознание в обыденности всегда определяется не тем, что думает сама личность, а тем, что думают
другие, не своей совестью, а чужой совестью.
Жалость не
есть самое последнее и высшее, выше любовь, любовь к
другому в Боге.
Любовь и
есть видение
другого в Боге и утверждение его для вечной жизни, излучение силы, необходимой для этой вечной жизни.
Есть два нравственных пафоса: один требует прежде всего нравственной высоты от себя и своих,
другой прежде всего обличает чужих.
Сострадание в буддизме
есть желание небытия для страждущего,
есть отказ нести страдание не только для себя, но и для
других.
И я должен искать для
других не страдания, а несения креста, потому что несение креста
есть просветление страдания и муки жизни.
И вместе с тем жалость
есть самое сильное доказательство принадлежности человека к
другому миру.
Этика творчества
есть этика бесконечного, для нее мир раскрыт и пластичен, раскрыты бесконечные горизонты и возможен прорыв к
другим мирам.
Есть два различных типа наслаждений — один напоминает о первородном грехе и всегда заключает в себе яды,
другой напоминает о рае.
Но свободный творческий акт совершается вне власти времени, ибо в нем нет никакой детерминированности, он исходит из той глубины бытия, которая не подчинена времени, он
есть прорыв из
другого порядка бытия.
Человек не должен
быть рабом
других людей, но не должен
быть и господином
других людей, ибо тогда
будут рабы, но
другие.
Гордый уход духа от мира и людей в горние высоты и скупость, нежелание разделить с
другими свои богатства
есть нехристианская настроенность, недостаток любви и, в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
И вот трагизм нравственной жизни, как
было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра с
другим добром, одной ценности с
другой ценностью — любви к Богу и любви к человеку, любви к отечеству и любви к близким, любви к науке или искусству и любви и жалости к человеку и т. п.
Человек принужден
быть жестоким, потому что он поставлен перед необходимостью жертвовать одной ценностью для
другой ценности, одним добром для
другого добра, напр. близкими людьми для отечества или для борьбы за социальную правду, деятельностью патриотической или социальной для творчества научного, художественного и наоборот.
Закон может сказать, что ни один человек не должен
быть жестоким, но он не знает того случая, когда человек принужден
быть жестоким вследствие неизбежности жертвовать одной ценностью во имя
другой.
Вопрос о соборности и о церкви
есть вопрос
другого порядка и вторичный.
То, что можно
было бы назвать соборной церковной совестью, в которой восприятие правды и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной совестью, совсем не означает, что человеческая совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается с совестью
других людей и мира, но означает духовно-имманентное несение в своей совести общей судьбы со своими братьями по духу.
Сама церковь тут может
быть понята двояко — с одной стороны, она
есть духовная соборность, с которой я соединяюсь в свободе и с которой предстою перед Богом, с
другой стороны, она
есть социально организованная историческая группировка, способная внешне насиловать мою совесть и лишать мои нравственные акты характера чистоты, свободы и первородности, т. е.
быть «общественным мнением».
Во всех ересях
была какая-то доля истины, какая-то верная идея, но утверждаемая с такой односторонностью и с таким вытеснением
других сторон истины, что получалась ложь.
С объективной точки зрения пафос ортодоксии
есть явление социального порядка, он порожден социальной обыденностью, обязанностью в данной группировке исповедовать одно и то же и принуждать
других к этому исповеданию.
Подозрительное видение зла в
другом есть всегда недостаточное видение зла в себе.
Этика эвдемонистическая,
будь этот эвдемонизм земной или небесный, в конце концов,
есть этика страха, ибо человек боится за свое счастье и счастье
других, ибо счастье со всех сторон подвергается опасностям и оно покупается оппортунизмом в оценках и действиях.
Фантазмы же заменяют Божий замысел о мире
другим замыслом, который
есть разложение бытия, и небытие и
есть отказ от соучастия в деле Божьем, в продолжении миротворения.
Фантазм
есть все, что не выводит человека из себя к
другому, не преодолевает эгоцентризма, ищет лишь для себя, не хочет знать реальностей, не вкоренено в бытии.
Законченный тип лицемера
есть уже бескорыстный фантаст, который представляет
другое, не свое лицо, потому что уже утерял свое лицо.
Для любящего
другой нетождествен с ним, не
есть tat tvam asi.
Нравственный тип воина, рыцаря, человека, с оружием в руках защищающего свою честь, честь слабых, честь своей семьи, честь своей родины,
был преобладающим и оказал подавляющее влияние на нравственное сознание и на этос, он ставился выше
других типов.
Но в этом случае действует аффект ревности, которая нравственно не стоит выше обиды и мести, действует дурная воля
быть собственником
другого существа и честь, положенная не в том, что исходит от человека, а в том, что входит в человека, т. е. не в собственных чувствах, а в чувствах
другого человека.
Революция
есть не только разрушение старого строя государства, в революции также само государство полагает предел насилиям одних общественных классов над
другими.
Если человек не обладает специальными дарами, призывающими его к творческому труду высшего качества, то возвышение и освобождение этого человека не может
быть основано на зависти его к
другому человеку, труд которого творческий, — зависть может еще более поработить человека и унизить его.
А осуществится она или нет и как велики
будут силы зла, противодействующие ее осуществлению, — это уже вопрос
другой, и он никогда не должен смущать чистоты моей нравственной воли.
Но с
другой стороны, техника имеет и совершенно
другое значение, она
есть дематериализация и развоплощение, и она раскрывает возможности большего освобождения духа.
И нельзя думать, что социальный строй
будет изменяться и улучшаться, приближаться к большей справедливости всегда не мной, христианином, а
другими людьми и что я, христианин, в каждое мгновение должен склоняться перед социальным строем, определенным
другими.
В сущности, трактаты о поле и браке Бл. Августина и
других суть трактаты по организации родовой жизни и очень напоминают трактаты по скотоводству.
В самой природе таинства брака
есть неразрешимая проблематичность и несоответствие с
другими таинствами.
Она
есть явление совершенно
другого порядка, чем физиологическая жизнь пола и чем социальная жизнь семьи.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.