Страх есть ожидание страданий, ударов, лишений, наступления врага, который отнимет
блага жизни, отнимет и самую жизнь, ожидание болезни, бедности, беспомощности и беззащитности.
Неточные совпадения
«
Жизнь» есть высшее
благо и верховная ценность, «добро» есть все, что доводит «
жизнь» до максимума, «зло» есть все, что умаляет «
жизнь» и ведет к смерти и небытию.
Переизбыточная
жизнь есть
благо и ценность, даже если она несет страдание, а не счастье, если она порождает трагедию.
Жизнь должна иметь смысл, чтобы быть
благом и ценностью.
Не просто
жизнь, а духовная
жизнь,
жизнь, поднимающаяся к Богу, не количество
жизни, а качество ее есть высшее
благо и ценность.
Телеологическая точка зрения, соединенная с учением о свободе воли, может быть формулирована так: человек должен подчинить свою
жизнь поставленной ему верховной цели и ей иерархически подчинить все остальные нижепоставленные цели, свобода же воли дает ему возможность подчинить свою
жизнь этому верховному
благу.
Нравственное
благо дается человеку не как цель, а как внутренняя сила, освещающая его
жизнь.
Этика до глубины должна сознать, что в человеческой
жизни разворачивается трагическое столкновение добра с добром, свободная борьба за ценности и
блага, между собою сталкивающиеся.
Свободная совесть есть величайшее нравственное
благо и самое условие возможности нравственной
жизни.
Он есть великое
благо, и он же несет опасность опошления
жизни, выветривания, выбрасывания на поверхность, отрыва от глубины.
«Хлеб» тут символ нужного для поддержания и развития
жизни хозяйственного
блага.
На почве идеологии буржуазно-капиталистической и социалистически-капиталистической не может быть даже поставлена внутренняя проблема труда, ибо для них не существует личности как верховной ценности; ценность личности, ее внутренней
жизни и судьбы, заслонена и задавлена ценностями хозяйственно-экономических
благ, ценностями хозяйственной мощи общества или справедливым распределением в нем хозяйственных
благ.
Такова этическая установка вовне, в
жизни социальной, этическая же установка в глубину, в отношении к
жизни духовной, требует духовной свободы от власти собственности над человеческой душой, аскезы в отношении к материальной собственности, преодоления греховной похоти к материальным
благам, недопущения себя до рабства у мира.
Рост экономической производительности, увеличение власти человека над стихийными силами природы и умножение хозяйственных ценностей есть само по себе
благо и источник
жизни.
Добро,
благо есть
жизнь, сила и полнота
жизни, вечность
жизни.
Этика должна строиться не в перспективе
блага и счастья этой бесконечной
жизни, а в перспективе неизбежной смерти и победы над смертью, в перспективе воскресения и вечной
жизни.
Он прошел вдоль почти занятых уже столов, оглядывая гостей. То там, то сям попадались ему самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие люди. Ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными
благами жизни. Тут был и Свияжский, и Щербацкий, и Неведовский, и старый князь, и Вронский, и Сергей Иваныч.
О, дайте, дайте нам всевозможные
блага жизни (именно всевозможные, дешевле не помиримся) и особенно не препятствуйте нашему нраву ни в чем, и тогда и мы докажем, что можем быть хороши и прекрасны.
Но я чувствовал глубокий разрыв не только с дворянским обществом, но и с так называемым либеральным и даже радикальным обществом, которое все-таки было обществом легальным, которое пользовалось
благами жизни, не подвергаясь никаким опасностям, несмотря на свою оппозиционность.
Сын был уже давно женат, дочь тоже была замужем, и у каждого из них, в свою очередь, была семья. Оба были в полном расцвете сил и здоровья и, богатые, счастливые, наслаждались всеми
благами жизни.
Неточные совпадения
«Видно, не дано этого
блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю
жизнь».
Потом он взглянет на окружающее его, вкусит временных
благ и успокоится, задумчиво глядя, как тихо и покойно утопает в пожаре зари вечернее солнце, наконец решит, что
жизнь его не только сложилась, но и создана, даже предназначена была так просто, немудрено, чтоб выразить возможность идеально покойной стороны человеческого бытия.
— Что же это: врожденная неспособность вследствие законов природы, — говорил он, — или недостаток подготовки, воспитания?.. Где же эта симпатия, не теряющая никогда естественной прелести, не одевающаяся в шутовский наряд, видоизменяющаяся, но не гаснущая? Какой естественный цвет и краски этого разлитого повсюду и всенаполняющего собой
блага, этого сока
жизни?
Зато поэты задели его за живое: он стал юношей, как все. И для него настал счастливый, никому не изменяющий, всем улыбающийся момент
жизни, расцветания сил, надежд на бытие, желания
блага, доблести, деятельности, эпоха сильного биения сердца, пульса, трепета, восторженных речей и сладких слез. Ум и сердце просветлели: он стряхнул дремоту, душа запросила деятельности.
— Что ж? примем ее как новую стихию
жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от
жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего
блага, нашей…