Старый мир, который рушится и к которому не должно быть возврата, и
есть мир новой истории с его рационалистическим просвещением, с его индивидуализмом и гуманизмом, с его либерализмом и демократизмом, с его блестящими национальными монархиями и империалистической политикой, с его чудовищной индустриально-капиталистической системой хозяйства, с его могущественной техникой и внешними завоеваниями и успехами, с безудержной и безграничной похотью жизни, с его безбожием и бездушием, с разъяренной борьбой классов и социализмом как увенчанием всего пути новой истории.
Неточные совпадения
Скоро для всех
будет поставлен вопрос о том, «прогрессивен» ли «прогресс» и не
был ли он часто довольно мрачной «реакцией», реакцией против смысла
мира, против подлинных основ жизни.
В эпоху падения античного
мира и явления христианства «реакционно»
было отстаивать начала античного просвещения и античной цивилизации и в высшей степени «прогрессивно» и даже «революционно»
было отстаивать те духовные начала, которые потом восторжествовали в средневековой культуре.
Не последние граждане, не последние писатели и философы античного
мира, а отцы и учителя Церкви
были людьми подлинного движения духа.
Когда мы говорим, что какой-либо исторический
мир обречен на гибель, мы, конечно, не хотим сказать, что ничего от этого
мира не останется, что в нем ничего нет для вечности, что само существование его
было абсолютно бессмысленным.
После опыта новой истории невозможно вернуться к старому средневековью, возможно лишь новое средневековье, как после опыта средневековья невозможен
был возврат к старому античному
миру, а возможно
было лишь Возрождение, представлявшее очень сложное взаимодействие христианских и языческих начал.
Так и сейчас исторический
мир переживает великую революцию — не коммунистическую революцию, которая в глубине своей совершенно «реакционная» и
есть лишь гниение разложившихся элементов старого
мира, а революцию духа.
Никогда еще не
было такого соприкосновении
мира Запада и
мира Востока, которые долго жили изолированно.
В этом смысле коммунистический интернационализм
есть уже явление нового средневековья, а не старой новой истории, и к новому средневековью нужно отнести всякую волю к религиозному объединению, соединению разорванных частей христианского
мира, волю к универсальной духовной культуре, обнаруживающуюся в высшем духовном слое современного человечества.
Но в средние века
было так много замечательных мыслителей и такое разнообразие в
мире мысли, как ни в одну эпоху.
Моя жажда беспредельной свободы должна
быть понята как моя распря с
миром, а не с Богом.
Должно
будет выработаться особого рода монашество в
миру, особого типа монашеского ордена.
Большевики совсем не
были максималистами, они
были минималистами, они действовали в направлении наименьшего сопротивления, в полном согласии с инстинктивными вожделениями солдат, истомленных непосильной войной и жаждавших
мира, крестьян, вожделевших земель помещиков, рабочих, настроенных злобно и мстительно.
Ибо Царство Божье нудится и
есть бремя послушания
миру, которое должен нести человек на земле,
есть долг в отношении к историческому процессу, который русские люди часто забывают.
И желать возвращения к тому состоянию
мира, которое
было до катастрофы мировой войны, значит совершенно не отдавать себе отчета в том, что происходит, не иметь исторической перспективы.
В аристократии
есть вечное начало, и
мир не мог бы существовать без аристократии.
Ловкие, беззастенчивые и энергичные дельцы
мира сего выдвинулись и заявили свои права
быть господами жизни.
Если христианские народы не сделают величайшего напряжения духа для осуществления христианского пути, если не проявят величайшей активности, то в
мире будет торжествовать атеистический коммунизм.
Это и
есть тот новый мессия, устроитель земного царства, во имя которого
был отвергнут старый Мессия, возвестивший царство не от
мира сего.
Есть один только путь к Царству Божьему, к истинной теократии, — это реальное его осуществление, т. е. подлинное достижение высшей духовной жизни, просветление и преображение человека и
мира.
Быть может, христианство предназначено к тому, чтобы вернуться еще дальше назад, к катакомбному состоянию и оттуда вновь победить
мир.
Так
было и в эпоху античного
мира.
Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это
был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
— Нет, не будет драться, — сказал волшебник, таинственно подмигнув, — не будет, я ручаюсь за это. Иди, девочка, и не забудь того, что сказал тебе я меж двумя глотками ароматической водки и размышлением о песнях каторжников. Иди. Да
будет мир пушистой твоей голове!
— Если б вы любили, кузина, — продолжал он, не слушая ее, — вы должны помнить, как дорого вам было проснуться после такой ночи, как радостно знать, что вы существуете, что
есть мир, люди и он…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.